Это верное основание трансцендентального или критического идеализма; но Кант получил его обманным путем.
Шопенгауэр обсуждает эту тему несколько раз, наиболее подробно в «Parerga und Paralipomena»
I. 97—102. Он упрекает Канта в том, что тот не имеет, как того требует истина,
и заявляет, что никогда нельзя выйти за пределы воображения посредством воображения.
Как же тогда объяснить, что он решительно встал на позицию идеализма Фихте, но при этом не может найти достаточно слов, чтобы осудить его? Он открыл вещь-в-себе другим способом, как волю, и поэтому ему не нужно было бояться упреков в том, что он эмпирический идеалист.
Неужели невозможно прийти к вещи-в-себе с помощью воображения? Я говорю: конечно, это возможно, и именно с помощью шопенгауэровского закона причинности. Кантовская причинность никогда не сможет привести нас к ней, но этот закон может.
Понимание вступает в активность, как только в каком-либо органе чувств происходит изменение; ведь его единственная функция – переход от изменения к его причине. Может ли эта причина, как и изменение, лежать в субъекте? Нет! Это должно быть вне его. Только чудо могло бы быть в субъекте; ведь, несомненно, существует потребность, например, видеть объект. Я могу тысячу раз хотеть увидеть другой объект, кроме этого конкретного, но мне это никогда не удастся. Причина, таким образом, полностью независима от субъекта. Если, однако, она все же должна лежать в субъекте, то ничего не остается, как предположить единую разумную причину, которая невидимой рукой производит изменения в моих органах чувств, т.е. мы имеем идеализм Беркли – могилу всей философии. Тогда мы поступим очень мудро, если как можно скорее откажемся от всех исследований словами Сократа: «Я знаю только одно, а именно, что я ничего не знаю.