Но это опять же не так: оно стоит за всеми львами, словом, оно везде и нигде, иначе вещь просто трансцендентна, непостижима для человеческой мысли.
Если же мы предположим, что его можно каким-то образом постичь с помощью мысли, то сразу же окажемся в новой непостижимости; ведь объективация не имеет развития. Он восседает в уединенном покое, неподвижный, неизменный, над возникающими и проходящими личностями. Это, как говорит Шопенгауэр, радуга над водопадом. Это в равной степени трансцендентно, ибо природа в органическом царстве всегда и во всем показывает только становящиеся организмы.
Короче говоря, мы можем крутить и вертеть объективацию как угодно, но мы никогда не сможем постичь ее суть, так же как не сможем постичь единую волю. Каждый поймет, что самые усердные попытки признать объективацию остаются безуспешными, потому что философия Шопенгауэра основана на чистых априорных представлениях о пространстве и времени, которые не позволяют придать вещи в себе движение и протяженность. Пространство и время в понимании Канта, неделимая воля, объективации без формы и развития, – все эти принципы являются ошибками, каждый из которых тянет за собой другие, являются болотом ошибок.
Этой полностью трансцендентной объективации теперь соответствует и род у Шопенгауэра.
Он говорит о жизни вида, о бесконечной длительности вида, в отличие от быстротечности индивидуального бытия, о служебных отношениях, в которых находится индивид по отношению к виду, о силе вида и так далее. Он говорит:
Мы видим, что природа, начиная со стадии органической жизни и далее, имеет только одно намерение: сохранить все виды.
Поэтому вид, о котором здесь говорится, так же трансцендентен, как и объективация Единой Воли в органической сфере, которая тождественна ей. То, что верно в отношении последнего, верно и в отношении него, и поэтому я мог бы отказаться от этой темы, чтобы вернуться к ней только в этике, где вид предстает в особом свете. Однако термин «род» имеет то преимущество перед термином «объективация», что он очень знаком, и все всегда думают о нем как о чем-то очень простом. Шопенгауэр не мог игнорировать и эту простоту, и поэтому мы видим, как он, против своей воли, отдает истине честь в следующих двух первых отрывках и заключении третьего: