Конечно, я допускала такую возможность. Но никогда в нее не верила. И вот подтверждение, черным по белому. Как он мог жениться на ком-то еще? Иметь детей от другой женщины? Ведь все это мы задумывали только для нас двоих.

Я смотрю на Суазик и вижу в ее глазах жалость. Это невыносимо, мне надо уйти.

Но прежде чем я успеваю открыть дверь, Суазик кладет руку мне на плечо.

– Жозефина скоро вернется домой. Ей просто нужно немного времени.

– Время! – огрызаюсь я. – Ты отняла его у нас!

Она убирает руку, и ее глаза становятся холодными.

– Я дала тебе дом, когда никто другой этого не сделал бы.

– Да! Но какой ценой? – Я смотрю ей в глаза. – Ты заставила меня заплатить за это!

Кровь отливает от лица Суазик. Ее губы плотно сжимаются, запечатываются.

– Ты заставила меня лгать ей!

Она отворачивается, как будто ее ударили по щеке, но в следующее мгновение снова смотрит мне в лицо:

– Это небольшая цена, которую пришлось заплатить! Жозефина росла без груза прошлого. И она жива. Жива! – Последнее слово вырывается как рыдание, и я знаю, что она думает о своей дочери. Дочери, чей призрак преследовал нас здесь всю жизнь; дочери, чью могилу ни я, ни Жозефина не достойны посещать. Суазик берет себя в руки, краски возвращаются к ее лицу.

– Война еще даже не закончилась, когда ты появилась на моем пороге. Мы должны были защитить себя и Жозефину. Это был единственный способ.

Я не могу говорить об этом, не сейчас. Я протискиваюсь мимо Суазик, пулей вылетаю из дома и спускаюсь к морю. До прилива еще далеко, и ветер дует мне навстречу, свирепствует, треплет волосы. Я стремительно шагаю вперед по пляжу в сторону Иль-о-Лапен, куда можно добраться во время отлива. Я скидываю обувь и ступаю по широкой дорожке из гальки и острых ракушек, продвигаясь в дальний конец острова, где взбираюсь на самый большой валун, упираясь ногами в неровности камня. С его высоты я смотрю на море, погруженная в свои мысли. Думаю о том, как лишила свою дочь отца, делая вид, будто его никогда не существовало. О том, как променяла его на крышу над головой. Проще говоря, я вытираю слезы жалости к себе и проклинаю себя за то, что послушалась Суазик. Мне очень хотелось рассказать Жозефине правду об ее отце, но я предпочла холодный разум чувствам, убедила себя в том, что для всех будет лучше, если Жозефина не узнает правду до поры до времени, пока не станет достаточно взрослой, чтобы понять. Но теперь мне кажется, что ветер прорывается сквозь стены, которые я воздвигла вокруг нас, и швыряет мне в лицо многолетние обломки, душит меня. Почему я не слушала свое сердце?