– Присаживайся, – продолжает он по-французски. – Ты можешь сесть рядом с Филипом.

Дома по утрам она приветствовала Суазик и мать поцелуями в щеки. Но инстинктивно она знает, что здесь это не принято, и потому просто здоровается с Филипом и садится на табурет рядом с ним у кухонной стойки. Малыш восседает на высоком детском стуле и машет ей мягким гренком как бы в знак приветствия. Его щеки покрыты липким джемом и хлебными крошками.

– Чаю? – спрашивает отец.

Обычно она начинает утро с кружки Ricoré – смеси цикория и кофе, – но догадывается, что здесь этого напитка не найти.

– Да, спасибо.

Отец кипятит воду и наливает ее в заварочный чайник, накрывая его чем-то вроде шерстяной куртки. Для нее все это внове и так непривычно.

– Я взял отгул на работе. – Отец поворачивается к ней. – Чтобы мы могли провести время вместе. – Он говорит это так просто, так тепло, как будто желание провести с ней время – самая естественная вещь в мире. Жозефина смотрит на его руки, когда он наливает ей чай. У него длинные пальцы, и между указательным и средним виднеется маленькая коричневая отметина в форме полумесяца. Она кладет на стол руку, разглядывая коричневатое пятнышко в основании указательного пальца. Удивительно. Даже пальцы у них одинаковые. Глаза жжет от подступающих слез. Она быстро смаргивает слезы и поворачивается к Филипу, который тычет ложкой ей в плечо.

– Я полагаю, ты впервые в Англии, – говорит отец.

– Да.

– Сегодня я отвезу тебя в Ковентри. Покажу, как выглядит современный английский город.

– Спасибо. – Ее сердце радостно замирает в предвкушении поездки по новым местам.

Он ласково щиплет Филипа за липкую щеку.

– Может, возьмем с собой этого парнишку?

Филип ухмыляется, как будто понимает.

– Сколько ему? – спрашивает Жозефина.

– На прошлой неделе исполнилось два года. Если хочешь, можешь говорить с ним по-французски. Иногда я так делаю. Похоже, он одинаково хорошо усваивает и английский, и французский.

– А немецкий? – вырывается у Жозефины. – Ты говоришь с ним по-немецки?