– Да, я знаю, но от этого консультанта никак не ожидаешь, что он наденет накладные бороду и живот. Кстати, помнишь, я рассказывала тебе про пациентку, которая все никак не выпишется из отделения… – Пеппердайн отодвинул свою длинную белую бороду, подставляя щеку под рождественский поцелуй миссис Антоновой, и у Ясмин кольнуло в животе. – Я здесь, потому что волнуюсь за тебя, – сказала она. – Мы все за тебя волнуемся. Мы не хотим, чтобы тебе было одиноко.

Баба уставился на большую чугунную сковороду с длинной ручкой, которую по-прежнему держал в руке.

– Мы не хотим, чтобы тебе… – повторила она, и Баба швырнул сковороду через всю кухню. Сковородка врезалась в буфет, с чудовищным лязгом ударилась о столешницу и грохнулась на пол. Дребезжание постепенно сменилось пугающей тишиной.

– Катитесь вы все к чертям.

У Ясмин зазвенело в ушах. Щеки ожгло, словно отец надавал ей пощечин.

– Я приберусь, – прошептала она. Потом, стараясь овладеть голосом: – Баба, у тебя усталый вид. Кажется, тебе лучше поспать.

– Не указывай мне. Это мой дом. – Обойдя брызги, Шаокат достал из шкафчика бутылку Johnnie Walker и щедро плеснул виски себе в стакан. – Не хочешь жить здесь – выметайся. Живи со своим дружком и матерью. Я ни слова не скажу. Но заявляться сюда и оскорблять меня? Давай, проваливай. – Он залпом выпил.

– Прости. – В последнее время Ясмин ночевала дома все реже. Кроме того, Баба прав: она и в самом деле пришла из жалости. – Наверное, тебе было одиноко.

– Да что ты в этом понимаешь? По-твоему, я не выношу одиночества? Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

Ясмин сглотнула. Она отчаянно хотела уйти и столь же отчаянно старалась этого не показывать.

– Я расскажу тебе, что такое одиночество, раз ты не понимаешь. – Баба налил себе еще порцию. – Это значит не знать собственной матери, в раннем детстве лишиться отца и быть отосланным прочь. Это значит работать и спать на улице. Понятно? Тебе никогда не понять. Ты и твой брат… два сапога пара!

– Баба, я здесь. – Но она сказала это так тихо, что он не услышал.

– Что для тебя одиночество? Провести часок-другой в своей спальне? Ты жалеешь себя? По-твоему, учеба тебя обременяет? Думаешь, мне было легче? Если ты хоть раз испытаешь одиночество, которое познал я, оно… оно… – Шаокат скрючил пальцы и с усилием попытался стиснуть ладони, сражаясь с невидимым силовым полем. – Оно тебя раздавит! Ты от него умрешь. – Он тяжело дышал от напряжения.

– Баба, мне жаль.

Он уставился на нее, и у Ясмин закололо в затылке. Зря она не переоделась из этого платья с широкими просвечивающими рукавами и коротким подолом, из-под которого, когда она садилась, показывались черные нейлоновые колготки.