– Это вполне самоочевидно, – ответила Гарриет. – Впрочем, если угодно, это означает, что она живет своим умом, сама пишет свою историю, хранит верность своей мусульманской идентичности. Ты намекаешь, что она не самобытна?

– Нет, я хочу сказать, что вы ее не знаете, так что не вам о ней судить. Вы не знаете, какова ее правда, понятия не имеете, что она за человек.

Ма осуждающе зацокала языком, но Гарриет отмахнулась:

– Все в порядке. Что ж, Ясмин, в таком случае почему бы тебе меня не просветить?

Она была не уверена, что сможет это объяснить. Все выжидающе уставились на нее. Ее разозлило, что Гарриет объявила Ранию самобытной. Это подразумевало, что Ясмин не такова. А может, и нет. Но в любом случае это вредная категория оценки. А как насчет Ма? Предала ли она свою мусульманскую идентичность? Как сказала бы Ма, Аллах видит сердце человека, и, если это не так, то ей нет места в лоне своей религии. Каким образом ношение хиджаба связано с жизнью своим умом? У Рании много убеждений, и тряпка, повязанная вокруг головы, их никоим образом не отражает.

Вспышка выключила телевизор. Ма стала возиться с отрезом лиловой ткани.

– Я сварю кофе, – сказал Джо.

– Для меня не вари, – сказала Вспышка. – Мне уже пора.

– Ах да, – сказала Гарриет, – тот малый из нидерландского театра. Bonne chance! Удачи! Впрочем, разумеется, это ему повезет, если ты доверишь ему свою постановку.

– Если бы Рания жила в Иране, – сказала Ясмин, – то присоединилась бы к зарождающемуся движению против хиджабов. Возглавила бы его. Сорвала бы с себя головной платок. Разъезжала бы за рулем с ветром в волосах и выкладывала это в соцсетях.

Все рассмеялись. Пискнуло уведомление о новом сообщении, и Ма порылась в своей корзинке. С минуту поглазев на экран, она подняла телефон над головой:

– Аль-хамду ли-Ллях! Она родилась! Малышка родилась! Прохлада моих глаз! Она здесь!

Глаза Ма и в самом деле наполнились прохладными слезами радости – благословение из ее любимого хадиса.

Коко

Коко

Малышка лежала на спине, беспомощно шевеля скрюченными ручками и ножками, словно перевернутый жук. Череп, удлиненный из-за щипцового извлечения, был окружен редкими кустиками черных волос и совершенно лыс на макушке. Над плохо сидящим подгузником сердито торчала красная пупочная культя. Близко посаженные глаза-буравчики походили на дюбели, кожа была желтая и морщинистая, словно девочку слегка поджарили на подсолнечном масле.

– Ах, – выдохнула Аниса, – она совершенно прекрасная!

– Красотка, – сказала Ясмин, а Ариф просунул мизинец в крошечный кулачок дочери.