Но все слова летели на ветер. Притом что красота ее глаз была способна пронзить камень, у нее будто вовсе не было ушей слышать того, кто стонал от любовной раны; напротив, она смотрела на него с таким ожесточением, будто он вырубил у нее виноградник. И бедный молодой человек, видя упрямство Чинциеллы, обращавшей на него столько же внимания, сколько тот, кого не называют по имени[529], на заклинателей, покинул двор ее отца, унеся с собой свои богатства со словами негодования: «Я выхожу из игры Амура!»[530] И торжественно поклялся заставить эту черную сарацинскую душу горько пожалеть о том, что она его столь жестоко терзала.

Вернувшись домой из той страны, он отпустил длинную бороду, а через несколько месяцев, не знаю чем вымазав лицо, в одежде крестьянина вернулся в Сурко Луонго и, подкупив кого нужно, получил место королевского садовника. Со всяческим усердием трудясь в саду, в один прекрасный день он положил на траве под окнами Чинциеллы корсет, достойный императрицы, весь расшитый золотом и бриллиантами. Придворные девушки, увидев корсет, сразу сообщили о нем своей госпоже, которая велела спросить у садовника, не продаст ли он его. Садовник ответил, что он не торговец галантереей и не старьевщик, но рад будет подарить его принцессе, если она разрешит ему провести одну ночь в зале на ее половине дома.

Придворные девушки, передавая его просьбу Чинциелле, сказали: «Что вы потеряете, госпожа, если дадите садовнику один раз переночевать в зале? Зато у вас будет эта вещица, поистине достойная королевы». Чинциелла, проглотив этот крючок с наживкой, которой можно было и не такую рыбу выловить, согласилась и получила корсет, предоставив садовнику удовольствие, какого он просил.

На следующее утро на том месте лежала юбка, столь же великолепной работы, что и корсет; и, увидев ее, Чинциелла послала спросить садовника, за сколько он ее продаст. Садовник ответил, что юбка не продается, но он ее охотно подарит, если она позволит ему переночевать в передней ее покоя. И Чинциелла, чтобы иметь к корсету и юбку, повелела впустить его и дать ему провести ночь, где ему хотелось.

И когда настало третье утро — прежде чем Солнце ударило огнивом над трутом полей — садовник положил на том же месте прекраснейший жакет, изумительно дополняющий юбку и корсет. Увидев его, Чинциелла подумала: «Пока не буду его иметь, мне и те вещи не будут в радость!» И, призвав садовника, сказала ему: «Прошу тебя, добрый человек, продать мне жакет, что я видела в саду, а вместо него возьми хоть мое сердце». — «Он не продается, госпожа моя, но если вы не против, я подарю вам жакет и к нему в придачу бриллиантовое ожерелье, а вы пустите меня переночевать в углу вашей опочивальни». — «Ты ведешь себя как грубый мужлан, — отвечала Чинциелла. — Мало тебе спать в зале, мало в передней, ты уже и в опочивальне моей разлечься готов! Мало-помалу ты захочешь спать на моем ложе!» — «Госпожа моя, пусть при мне останется мой жакет, а при вас — ваша спальня. Если захотите меня позвать, дорогу ко мне знаете. Я с удовольствием высплюсь и на полу, а в этом добрый человек и турку не откажет. А если бы вы своими глазами увидали ожерелье, что я хотел вам подарить, тогда, может, и уступили бы мне».