Тиль увидел, как медсестра перед инъекцией протерла место укола ваткой, смоченной спиртом. Это поразило его. Какая инфекция успеет развиться, если больной вот-вот умрет?

Убежденность в моральной и этической обоснованности эвтаназии в теории сохранять было гораздо легче, чем на практике. Когда наступил момент истины, Джон Тиль заколебался. Именно тогда он повернулся к Карен Уинн и, полагаясь на ее опыт работы в реанимации и на ее авторитет главы больничного комитета по этике, спросил: «Мы можем это сделать?» И почувствовал прилив благодарности, когда она ответила утвердительно.

Тиль ввел пациентам морфий и мидазолам в гораздо более высоких дозах, чем те, которые он обычно использовал, работая в реанимационном отделении. Держа больных за руку, он успокаивал их, говоря: «Все будет хорошо». Большинство пациентов умерли через несколько минут после укола. Но не с трудом дышавший афроамериканец мощного телосложения.

Тиль сделал ему еще одну инъекцию морфия. По его подсчетам, общая доза препарата составила порядка 100 миллиграммов. Затем они с Карен Уинн прочитали молитву «Радуйся, Мария». Однако мужчина продолжал дышать. Возможно, из-за нарушений кровообращения препарат действовал медленнее, чем обычно. Тиль накрыл его лицо полотенцем. Ему запомнилось, что менее чем через минуту после этого больной перестал дышать и умер.

Вся душа, все существо Тиля протестовали против лишения этого человека жизни. Он и помыслить не мог, что ему когда-нибудь придется заниматься такими вещами, независимо от обстоятельств, – подобные действия просто отсутствовали в его «базе данных». И хотя Тиль чувствовал, что поступил правильно, тем не менее первое время он продолжал терзаться вопросом, действительно ли это было так. Мы можем это сделать? Если пациент перестал воспринимать окружающее, если он наверняка умер бы максимум через час, было ли жестокостью введение ему препаратов, которые вызвали у него остановку дыхания?

Тиль покинул больницу в четверг вечером на борту вертолета, который доставил его в аэропорт, тот самый, где могли бы оказаться пациенты, которым он сделал уколы, – если бы остались в живых.

Зал под стеклянной крышей был полон больных. Одни лежали на носилках, другие прямо на полу, третьи сидели в инвалидных креслах и на жестких стульях. Некоторые из пациентов стонали, большинство же лежали и сидели молча, совершенно неподвижно. Во влажном воздухе стоял запах мочи, пропитавшей подгузники для взрослых, и испачканного экскрементами белья. Среди больных, оказавшихся в аэропорту, находились люди, перенесшие операцию на головном мозге, трансплантацию спинного мозга, больные с дыхательными трубками в гортани, которым был необходим дополнительный кислород, вентиляторы и наблюдение специалистов-пульмонологов. Сотни таких пациентов уже прибыли и продолжали прибывать из новоорлеанских больниц и домов престарелых. Тысячи страдающих от голода и жажды, измученных беженцев, лишенных необходимых лекарств от гипертонии, диабета, шизофрении и других заболеваний, были собраны рядом с вывесками «Бар и гриль», «Бэк-элли джаз» и еще многих точек питания аэропорта. Голоса их становились все более громкими и возбужденными – зачастую одновременно с ростом давления и уровня сахара в крови. Присматривавшие за больными врачи и медсестры, измотанные до предела, то и дело переругивались между собой.