Шафер сознавал, что у него вряд ли есть право высказывать мнение о ситуации в Мемориале, учитывая состояние самых тяжелых пациентов. Он, пожалуй, мог бы понять, почему некоторым из них ввели смертельную дозу сильнодействующих препаратов. Но он был уверен, что другим, таким как Эмметт Эверетт, эти уколы делать было нельзя – ни в коем случае. Проблема заключалась в том, что пациентов, которым сделали инъекции, было много, и ни один случай не был похож на другой. Когда некоторые представители общественности заявляли: «Если бы это была моя мать, я бы желал, чтобы врачи поступили именно так», – Шаферу хотелось спросить: «А как насчет вот этой женщины, которая тоже приходится кому-то матерью, или того мужчины, наверное, чьего-то отца, или вон тех двоих, которые кому-то, возможно, дядя и дед?» Скольким больным нужно сделать смертельные инъекции, чтобы люди, легкомысленно высказывающиеся на тему эвтаназии, перестали считать эту процедуру чем-то обычным и нормальным?

В 1979 году отец Шафера пролежал в больнице две или три недели. Его заболевание доктор назвал «все возрастные недуги одновременно». У некоторых людей организм с годами просто истощается, изнашивается. Так случилось и с отцом Шафера. Когда он умирал, Шафер был рядом с ним, держал его за руку – до того самого момента, когда он перестал дышать. Ему даже в голову не могло прийти сказать врачу: «А может, лучше его убить?»

Занимаясь делом о смерти пациентов в Мемориале, трудно было уберечься от его пагубного воздействия – в том числе и физического. У Шафера развился знаменитый «кашель «Катрины» – как и у подавляющего большинства других людей, которые в период урагана и наводнения находились в Новом Орлеане или его окрестностях. Шафер связывал свое недомогание с поездками в Мемориал. Находясь там, он не надевал маску, а между тем одному Богу было известно, какой заразой кишела вода, затопившая дренажные и канализационные каналы, улицы и здания.

Людям, которых опрашивал Шафер – как родственникам умерших пациентов, так и медсестрам и врачам, – явно было не до разговоров со следователями. Головы у них были забиты множеством других проблем, и Шафер почти ко всем собеседникам испытывал сочувствие. Они были героями.

Шафер не мог не заметить, что по мере того как масштабы и запутанность дела росли, агенты, особенно Райдер, как одна из центральных фигур расследования, тратили на него все больше времени. Наконец оно настолько разрослось, что Райдер пришлось снять с других дел, касавшихся больниц и домов престарелых. Она сказала, что думает о произошедшем в Мемориале даже по ночам, находясь дома. Только они двое, Райдер и Шафер, партнеры и союзники, полностью понимали и разделяли чувства, которые каждый из них испытывал, работая над этим делом.