Вскоре на лестнице раздались шаги.

– Знаешь, – сказал Фрэнсис, когда они сели за стол. – Мне всегда казалось, что людям надо помогать, но после той ночи я сильно изменился. Тогда я испугался, что кто-то из вас пострадает. А потом начал думать, что не стоило мне вмешиваться. Надо было просто позвонить в полицию и ждать, как гражданский. Оставить Питера на ночь у нас, и пусть бы вы там делали что захотите. Пусть бы даже ты убила Брайана или он тебя. Боюсь, вернись я после ранения на службу, я стал бы плохим полицейским. Так и ждал бы, пока кого-то убьют, прежде чем вмешиваться.

– Нет, я так не думаю, – сказала она.

Они долго молчали.

– В Ирландии один учитель посоветовал мне с кем-нибудь поговорить, – начала Энн. – У меня умерла мама, и вообще было плохо.

– И с кем ты поговорила?

– Он сказал поговорить со священником. Дело было в шестидесятые.

– А, понятно.

– Я поблагодарила за совет, но говорить не стала. Это был тот самый священник, который не позволил похоронить маму возле церкви. С какой стати мне было раскрывать перед ним душу? Маму закопали у ограды церковного кладбища, в неосвященной земле.

В родном городе Фрэнсиса был похожий случай. Местный священник запретил хоронить самоубийцу на кладбище. Беднягу закопали неизвестно где и больше о нем не говорили. Его смерть как будто осталась незамеченной. Только мать Фрэнсиса отнесла вдове дюжину крестовых булочек.

– В Америке, когда я потеряла ребенка, мне тоже нужно было с кем-то поговорить, но я не стала.

– Ну, тогда так было не принято.

– Уже многие так делали.

– Кто-то, может быть, и делал, но не мы.

– А ты с кем-то говорил после того, что случилось? – спросила Энн.

– Нет, конечно. Даже в голову не пришло. Я понятия не имею, где искать таких докторов.

– А Питер?

– Сомневаюсь. Разве что с психиатром из департамента после недавнего случая. Но это совсем другое.

– Теперь придется. Если он поехал туда, куда мы думаем.

Они сидели в тишине, слушая, как дождь стучит в дверь и окна.