– Слушай, на свете полно людей, которым нужно с кем-то поговорить, но они не говорят, и они ни в кого не стреляют.

Энн подняла на Фрэнсиса глаза, словно спрашивая, обвиняет он ее или прощает. Догадаться она не могла.

– В тот вечер ты не понимала, что делаешь. Как и я сам.

Прощена. Энн закрыла лицо руками и отвернулась к стене. Фрэнсис подумал, что сделала бы на его месте Лина, но не смог заставить себя похлопать Энн по спине или налить ей чаю. Он снял с нее толику вины – для одного вечера достаточно. Сказать по правде, Фрэнсиса не меньше Энн удивило собственное великодушие. Он отошел к окну, чтобы дать ей побыть наедине с собой.

Много лет он чувствовал себя обязанным ее ненавидеть, но теперь ненависть ушла, внезапно осознал Фрэнсис. Осталась только жалость. Эта женщина потеряла почти все. Фрэнсис ничего не знал о том, как Энн жила все это время, но почти видел, как одиночество сочится из пор ее кожи, обволакивает ее коконом. А у Фрэнсиса были три дочери, к которым он мог прийти в гости в любой момент, семеро внуков и Лина. Когда в начале лета он упал во дворе, все четыре были на месте через час и устроили целый консилиум, решая, везти ли его в больницу. А если бы упала Энн?

Фрэнсис облегчил ее бремя – и свое тоже. Он сказал Энн правду.

Кейт вернулась в начале десятого и, увидев в окне Фрэнсиса, едва не развернула машину. Ну конечно, Сара позвонила отцу, хотя ее просили этого не делать, и он тут же вызвал такси. После предыдущей поездки на Лонг-Айленд он получил от Лины грандиозный нагоняй и пообещал, что больше без ее разрешения за руль не сядет. И сдержал обещание. Кейт захотелось уехать, позвонить с дороги и сказать, что она задерживается из-за грозы. Она почти не покривила бы душой: гроза и впрямь была сильная. Но тут темный отцовский силуэт придвинулся к стеклу. Он ее заметил.

Путь в клинику был осенен надеждой – хрупкой, как хрустальный шарик для гаданий, в котором они с Питером пытались разглядеть будущее. Но дорогу домой словно окутало облако печали, пару раз Кейт становилось так тяжко, что хотелось вырулить на обочину и перевести дух. Когда стеклоочистители перестали справляться с дождем, Кейт остановилась у закусочной купить кофе, но не смогла заставить себя выйти из машины.

Осмотр Питер перенес стойко. Он попросил, чтобы Кейт разрешили присутствовать, и честно отвечал на все вопросы. Некоторые ответы напугали ее до дрожи, и врач сжал ей руку, чтобы успокоить. Среди прочего было: «Вы никогда не хотели причинить себе боль?» После паузы – такой короткой, что заметить ее могла только она, человек, знающий Питера лучше всех на земле, – он сказал: «Нет». Было видно, что врачи поверили, а под ребрами у Кейт словно разверзлась бездна. После беседы их попросили выйти в коридор. Питер ждал спокойно, однако было видно, что он смертельно устал от вопросов, осмотров и от всего, что произошло за эти двенадцать недель. Он почти засыпал. Но когда из кабинета вышли врачи с бланками для заполнения, что означало – ему можно остаться, – Питер взглянул на жену испуганно, словно пойманное в силки животное, и она едва удержалась, едва не схватила его за руку и не увела в машину. Кейт всегда думала, что вдвоем они могут справиться с чем угодно. А теперь, когда ей удалось заставить Питера сказать то, что она хотела услышать, признаться во всем, во всех подробностях, – теперь-то они точно справятся. Возможно, им и не нужны никакие врачи. Она возьмет отпуск, и они придумают какой-нибудь план. Заложат дом, закроются в комнате и что-нибудь придумают.