В руках Кейт держала его кошелек. Она знает, где он был вчера, когда сказал, что пойдет на собрание. Он солгал единственной женщине, которая знает о нем все.

Кейт молча отдала кошелек ему. Ее лицо под теплой зимней шапкой было очень бледным.

– Прости меня, – сказал Питер. – Этого больше не случится.

Он говорил искренне. И сам понимал, как жалко это звучит. Вокруг ходили люди, хлопали дверцы автомобилей.

Кейт пыталась поймать его взгляд. Она пришла сюда готовая к бою, а теперь не знала, что делать.

– Это первый раз после Нью-Джерси?

– Нет.

Она схватилась за живот и согнулась.

– Третий. Но до этой недели ничего не было, Кейт. Я прекрасно себя чувствовал и подумал, ничего страшного, если я схожу в бар, как нормальный человек, и выпью пару кружек. Всего пару. Только пива.

Это была чистая правда. Он выпил две кружки пива, расплатился и ушел. Тогда Питер гордился собой, но уже на следующий день, стоя без дела посреди кухни, он понял, что снова хочет выпить. Так, что волосы на макушке вставали дыбом, так, что сводило челюсть. В горле свербело, а в груди жгло. И он пошел туда еще раз. И снова ограничился парой кружек. А когда пошел в третий раз, то уже по пути домой заехал в винный магазин и купил несколько крохотных бутылочек водки вроде тех, что дают в самолетах. Их держали у кассы. На службе Питер привык носить деньги в зажиме для банкнот и потому только наутро понял, что забыл кошелек в баре. Весь день он пытался понять, зачем так поступил. Прыгнул обратно в омут, из которого с таким трудом выбрался, и не получил от этого никакого удовольствия. Задолго до прихода Кейт он твердо решил завязать навсегда, заверил Питер.

– Почему я должна тебе верить? – спросила Кейт, и было понятно, что вопрос не риторический. Ей требовался конкретный ответ, подробный план действий. – Почему ты так уверен в себе? И почему я должна быть в тебе уверена?

Когда Питер не нашелся что ответить, Кейт села в машину и уехала.

За ужином – в тот же день и следующие сто дней – он изо всех сил старался уверить ее, что все плохое позади, все теперь наладится. Желание выпить никуда не делось – стоило закрыть глаза, как он видел заветные бутылочки, – но с этим желанием Питер боролся день и ночь. И побеждал. Кейт была такая же, как обычно, только больше не смотрела на него, а если он пытался поймать ее взгляд, тут же отворачивалась. Она как ни в чем не бывало болтала с детьми. Спрашивала Питера, как прошел день, слушала и кивала. Когда он спускался в подвал или шел в гараж – не важно зачем, – Кейт прислушивалась к каждому шороху, а когда возвращался, старалась сделать вид, что вовсе не испугалась. Она убиралась, готовила, писала диссертацию, бегала по дому в поисках потерянных ключей. Но теперь вокруг нее словно выросли прозрачные стены, и, всякий раз заговаривая с ней, Питер словно пытался докричаться сквозь трещину в стекле. Да, он сорвался на несколько дней. Да, соврал, когда она застала его врасплох в подвале. Но он не такой, как отец. Или как мать. Он живет собственной жизнью, а на то, чтобы понять, как это – проживать свою собственную жизнь, времени, как оказалось, нужно больше, чем он думал. Точно больше тридцати трех дней. Кейт слушала его оправдания и не говорила ничего. Однажды вечером, когда она шла с детьми наверх, он схватил ее за руку и спросил: