БЕЛЫЕ РЕЛЬСЫ

БЕЛЫЕ РЕЛЬСЫ

В купе нас трое — я, девушка и ее бабушка, которая кротко дремлет у двери. Девушка читает свой романчик, а я думаю о своих военных делах. Мне не спится, читать тоже не хочется, чувствую сильную усталость. Все еще не могу поверить, что поезд везет меня в Софию. Не верится мне, что имею пять суток отпуска, и это после шести месяцев военной службы. Со мною что-то происходит, что-то хорошее, но я никак не могу до конца осознать и понять, что именно. Сердце переполняется гордостью, улыбаюсь, а девушка думает, что подсмеиваюсь над ней. Она красивым жестом одергивает свою коротенькую юбочку, стараясь скрыть оголенные коленки. От ее розового сияния мне становится тепло. Моя спутница благоухает сиренью или чем-то подобным. А мой костюм пропитан запахами отработанных нефтепродуктов и горького порохового дыма. Может быть, казарма сделала меня неделикатным, но чувствую, что я тот же, что был шесть месяцев назад, — студент четвертого курса факультета болгарской филологии Милко Тимов. Эх, дьявол его забери, чертовски хочется поговорить с этой красивой девушкой, но с удивлением чувствую, что мое желание остаться наедине со своими мыслями берет верх. Колеса весело стучат по рельсам. Забываюсь и опять возвращаюсь памятью к белым рельсам, которые привели меня в роту и с которых начинается эта история.

В сущности, с чего же начинается она? С момента, когда нас подняли по тревоге, или еще раньше, с того дня, когда впервые натянул одежду из грубого сукна?

— Что это за цыганские шаровары? — насмешливо спросил меня старшина и отправил на склад, чтобы я их заменил.

Задела меня его насмешка. Решил все делать ему назло и доказать, что я не простой солдат, а человек с высшим образованием. Но этот очевидный факт явно не волновал старшину, и он взял меня в оборот с первого дня службы. Нужно прямо сказать, глаз у него был наметан, и он не пропускал ни одного моего нарушения.

Откуда-то узнал, что отец мой полковник, и положение мое еще больше осложнилось. «Стыдно, — кричит, — прикрываться авторитетом отца! Где воинское достоинство?» А ребята слушают и посмеиваются.

— Профессор опять проштрафился! — шептал комсомольский секретарь Бурмов.

Потом собирает собрание. Заставили меня отчитываться, критиковать себя, обещать. Просто умора! Больше всех давил на меня Бурма. «Перед долгом, — кукарекал он, — все равны! Тут не помогут ни отцы, ни дипломы».

«Ах, дьявол вас побери! Вам что, заняться больше нечем, кроме меня?» Встал я, решил огрызнуться, но вовремя сообразил. Все получилось наоборот. Полностью признал свою вину. Рассказал, как трудно таким, как я, пришедшим прямо из университета, привыкать к суровой военной жизни. «Разве возможно, — спрашиваю их в упор, — из мира Пушкина и Гоголя, Сартра и Сэлинджера, Кафки и Камю сразу войти в железный порядок казармы и ни в чем не ошибаться? Но кто из вас заглянул мне в душу, кто протянул руку помощи? Где был комсомольский секретарь Бурмов? Командиры только требуют, предупреждают и наказывают. А знают ли они, что говорил Суворов о духе солдата? Что писал Наполеон по этому вопросу, что думал и говорил Фрунзе?»