Отрядный суд у действовавшего в Урянхайском крае С. К. Кочетова (три роты и кавэскадрон) с осени 1919 года «частично вел и контрреволюционные и уголовные дела среди крестьянства»[1445]. Временное положение об организации власти в восставших местностях Прибайкалья гласило, что военно-революционные штабы в районах налагают контрибуцию на местную буржуазию, конфисковывают имущество семёновцев, назначают военно-революционные суды «с правом приговаривать к смертной казни через повешение и расстреляние и другим наказаниям, контрреволюционеров крупного пошиба направляют в юридический отдел Главного штаба. …судебные дела проходят через особую следственную комиссию [Главштаба]»[1446].

Приморский партизан Н. Ильюхов писал: «Когда приходилось захватывать в плен или арестовывать участников боевых организаций противника, то первоначально, при отсутствии судебных органов, у нас не могло быть и выбора в вопросе о мере наказания: только расстрелять. Обычно командиры, а чаще всего отряд или группа решали судьбу виновного. Так было[,] например[,] с фроловской полицией… 20 человек полицейских были без всякого суда и следствия расстреляны»[1447]. По его словам, отрядные суды потом были организованы из трех человек, а с образованием Ревштаба возник и Ревтрибунал, следственный материал для которого собирался следственной комиссией. При трибунале «…имелась своего рода прокуратура, одна часть которой выполняла роль обвинения, другая – защиты подсудимого. <…> Заседания… почти всегда бывали открытыми», осужденным разрешалась подача кассационных жалоб. Партизаны осудили и расстреляли целый ряд групп мародеров за самовольные «контрибуции» с зажиточных крестьян – русских и корейских[1448].

Забайкальские повстанцы вспоминали об эффективности трибунальского террора для запугивания противника: «В нужных случаях практиковался террор. Для разбора дел по контрреволюции работали революционные трибуналы. По отношению к белому офицерству, кулачеству и купечеству линия трибуналов была решительной. Это во многих случаях предупреждало контрреволюционную активность кулачества. В отношении политических преступников из классово-близких слоев линия была более мягкой, хотя некоторые перегибы и здесь в силу суровости обстановки иногда имели место». Рядовых семёновцев чаще всего отпускали: «Расстреливались отдельные казаки, показавшие себя палачами»[1449].

Демьян Бойко-Павлов был откровенен: «Разосланная нашим штабом директива требовала взять всех кулаков на учет, реквизировать у них продовольственные запасы и в случае сопротивления принять необходимые меры. <…> Военные трибуналы действовали сурово и быстро. Кулаки, как волки, разбегались по лесам. Слишком много было свидетельств о предательстве кулаков, чтобы трудящиеся Приамурья могли поверить японской лжи о бессмысленном терроре партизанского штаба. С изъятием своей деревенской агентуры японцы лишились своего главного агента и помощника»[1450]. Один из вожаков амурских партизан вспоминал, как по подозрению в работе на японцев были ликвидированы все корейские скупщики скота и продуктов в округе: «Через неделю в районе не было ни одного шпиона-корейца»[1451].