Партизанские судилища выглядели, мягко говоря, упрощенными. Командиры нечасто вспоминали процедуру сколько-нибудь тщательного следствия и осуждения, больше упирая на скорость исполнения смертного приговора (в этом отношении выделяются соответствующими подробностями мемуары И. Я. Огородникова[1462]). Налицо была смесь садизма с театральным представлением, типичная для любой вооруженной толпы, одержимой желанием немедленной расправы и участия в коллективной оргии убийств.

Командующий Забайкальской группой Восточно-Сибирской советской армии эсер Н. С. Калашников, шедший из Иркутска на Верхнеудинск, 24 февраля 1920 года «в докладе командиру армии писал по поводу жалоб на следственную комиссию, базировавшуюся при Кударинском волисполкоме: „При осмотре начштабом арестного помещения оказалось, что арестованные содержатся совершенно в невозможных санитарных условиях, угрожающих распространением тифа среди населения и воинских частей. Арестованные содержались без всяких документов об их аресте, неизвестно за что сидели по 28 дней без допроса, избивались караулом, не выпускались, даже на поруки политкома дивизии, а некоторые были просто убиты“»[1463].

В работе таких судов проявлялись личные пристрастия и огульное недоверие к тем, кто считался классово чуждым. Крайняя подозрительность партизан, в том числе друг к другу, была не только фактом их боевой повседневности, но и элементом всей последующей жизни. Из-за профессионализма белых контрразведок и частых провалов красных подпольщиков в среде повстанцев процветали шпиономания, взаимное недоверие. Случались и стычки за власть, сопровождавшиеся прямым уничтожением конкурентов. Весьма популярным в партизанской среде было обвинение в предательстве.

Так, целый параграф своих мемуаров М. З. Белокобыльский посвятил руководящим «предателям в партизанских отрядах» Алтая, обвиняя В. К. Чанова как колчаковца, И. Я. Огородникова – как «крупного кустаря», имевшего кузнечную и пимокатную мастерские, Тимофея Бахтина – как кулака. Все они, подозревал Белокобыльский, выдавали партизан белым, а к тому же потом выступали «против уничтожения врагов народа»[1464]. Еще Белокобыльский уверял, что командование 1‐го Бийского полка (Галанин, Огородников, Чанов) сорвало преследование отряда Сатунина, занявшись в селе Алтайском «пьянкой, грабежами, изнасилованием и красным бандитизмом»[1465]. Последнее, положим, верно, но сам Белокобыльский и его компания особенно усердствовали именно в том же. Огородников же, чуть было не ликвидированный белокобыльцами, в свою очередь вспоминал: «…уговорился с тов. Белокобыльским не убивать Чанова. Лучше его дело передать краевому совету. Он мне дал слово, будет жив Чанов». После этого устроили пир, причем Огородников отмечал, что его собственная родня и товарищи всё еще «далеко не верят, что [он остался] живой»[1466].