Крайняя подозрительность партизан постоянно рождала мифы о заговорах и отравлениях. Так, в отряде И. Я. Третьяка упорно говорили, что наложница их предводителя Клавдия Герасимович на самом деле дочь генерала и, работая в лазарете, отравила тяжело раненного командира 2‐го полка П. Д. Кокорина. Некоторые партизаны даже требовали вскрытия могилы Кокорина, но Третьяк этого не разрешил и спас будущую жену от самосуда[1467]. Позднее А. А. Табанаков, начальник контрразведки в дивизии Третьяка, рассказывал, как арестовал Клавдию и как начдив якобы на коленях выпросил у него освобождение девушки[1468].

Террор был единственным средством эффективного наведения порядка в рядах партизан – сдерживать их помогала легкость в казнях. Но то была палка о двух концах – не всегда партизаны безропотно наблюдали за командирскими расправами. Главком Е. М. Мамонтов в захваченном Барнауле лично застрелил одного из партизан, рвавшихся к винной бочке, после чего с трудом избежал мести разъяренного эскадрона. Сразу после инцидента общее собрание солдат 1‐го Алтайского полка рассмотрело вопрос об этом убийстве и постановило ходатайствовать «перед высшими военными центральными властями о предании означенного дела Высшему Военно-Революционному суду»[1469]. Однако главком, обычно наводивший элементарную дисциплину нагайкой и палкой, отделался испугом. Другой вожак ранее оказался не столь удачлив: командир эскадрона мамонтовской армии Серебрянников, застреливший двух трусов на поле боя под станцией Рубцовка, был в ответ, по науськиванию родственников убитых, обезглавлен взбунтовавшимися кавалеристами (см. выше).

Некоторые лидеры рассматривались партизанами как замаскированные враги и становились объектом настоящей охоты. Руководивший свержением Тряпицына партизан И. Т. Андреев в конце концов уехал в Японию и Китай, пережив до того несколько покушений. Надо полагать, исход участников ликвидации тряпицынщины – это не закономерное исчезновение «белых заговорщиков» за кордоном, как считает склонный к конспирологическим обобщениям Г. Г. Лёвкин[1470], а логичное поведение людей, опасавшихся партизанской мести. Хотя был здесь очевиден и элемент беспринципности, весьма свойственной партизанам[1471], ибо председатель «суда 103‐х» А. З. Овчинников (об этом суде см. главу 18) тоже вскоре оказался максимально далеко – в Соединенных Штатах, где выпустил мемуары о тряпицынщине[1472].

Таким образом, имеющиеся материалы говорят, что для партизанщины был типичен очень высокий уровень конфликтности. Партизан трудно было заставить воевать вдали от родных селений, а также умерять грабительские аппетиты и инстинкты, толкавшие их на безоглядную месть и разрушения. Рядовые повстанцы, которые в случае военных неудач оказывались на грани уничтожения или голодной смерти в тайге, всегда были готовы расправиться с собственным командованием. При этом они отличались крайней недисциплинированностью и ненадежностью в боях, легко поддаваясь панике и разбегаясь кто куда; даже те из них, кто имел фронтовой опыт, зачастую проявляли невысокую стойкость под атаками правительственных отрядов. Большая текучесть и дезертирство также были типичны для отрядов партизан; командирам приходилось учитывать, что в разгар сельскохозяйственного сезона многие из них захотят вернуться в свои хозяйства.