Говоря о партизанских расправах и умиротворяющей роли партийцев, тот же П. П. Постышев, ухитряясь соединять понятия «нередко» и «иногда», вспоминал: «Единственно, что нередко срывалось у коммунистов, – это то, что иногда не удавалось удержать разъяренных крестьян-партизан, которые… в целях мести иногда, нам казалось, переходили пределы. <…> Уссурийские казаки… бывшие опорой Калмыкова, увидевши его гибель [в 1920 году]… [желая] доказать свою преданность… так зверски… расправлялись с пленными калмыковцами… что у наших партизан иногда морозом кожу подирало»[1840]. Ему вторил В. П. Голионко: рассказывая о нападении партизан на японцев и белых вблизи села Черная Речка в Хабаровском уезде, он подчеркивал, что красные «преследовали калмыковцев по пятам, они рубили их и пристреливали, как бешеных собак»[1841]. Эмигрантская пресса весной 1922 года приводила полученное из Владивостока описание мучений интервента, схваченного партизанами: «На разъезде Кауль… нашли труп японского солдата, попавшего в плен к красным. С японца содрана кожа со спины, пятки сожжены, под ногтями втыкались булавки. Живым японец был повешен вниз головой»[1842].

Видный роговец В. М. Голев вспоминал в 20‐х годах: «Да, мы действительно были страшны и беспощадны к тем, кто был против нас или топтался на одном месте (курсив мой. – А. Т.). <…> Нас во многом обвиняли и обвиняют до сих пор за нашу жестокость, но мы сделали то, чего ждал от нас пролетариат всего мира… <…> Мы не знали тогда партийности, но самосознание подсказывало нам этот путь, по которому мы шли». Голев уверял, что партизаны хорошо знали, «кого из кулаков можно исправить и кого нельзя…», поэтому и применяли террор, «…и он был безошибочный»[1843].

Роль криминального меньшинства в отрядах оказывалась непропорционально велика за счет его решительности, сплоченности и жестокости; уголовники наводили страх на остальных, заставляли терпеть свои выходки, привлекали на свою сторону неустойчивую молодежь. Они были первыми в грабежах, пытках и убийствах, но первыми же и разбегались в случае настоящей опасности. Как Емельян Пугачёв был окружен каторжниками, так и вокруг многих красных командиров ведущее положение занимали бесшабашные авантюристы и уголовники. С одной стороны, они помогали держать в узде партизанскую вольницу, с другой – первенствовали в грабежах и насилии.

Германский исследователь В. Зофский в середине 90‐х годов для объяснения неоправданной жестокости нацистских войск использовал понятие «шайка», т. е. коллектив людей, который обретает свое единство благодаря преследованию, ограблению, издевательствам и убийствам других людей. Объяснения ученого приложимы и к объяснению феномена партизанской беспощадности, доходившей до садизма. Действия шайки хотя и целенаправленны, но отнюдь не всегда рациональны. С целью самосохранения шайка должна все время действовать, поэтому выбор жертв осуществляется не всегда или проводится поверхностно. Если же все жертвы пойманы, то начинаются пытки или даже глумление над трупами врагов. Все участники группы соревнуются в быстроте, смелости, жестокости, и часто преступления совершают люди, которые при иных обстоятельствах на них никогда не отважились бы. Но «…у шайки нет совести, и она освобождает индивида от принуждения морали… позволяет убивать без чувства вины». Жертвы являются только телами, объектами пыток, и «каждое новое злодеяние повышает возвышенное чувство собственного отсутствия границ, безграничной свободы»[1844].