Если после стремительных роговских погромов Кузнецка, Щегловска, Гурьевска и других населенных пунктов Кузбасса на арену сразу выступили военно-политические власти, ненадолго изолировавшие Рогова, чтобы вскоре освободить как популярного в массах вожака, то для ликвидации Тряпицына, добраться до которого было очень сложно, потребовалась, похоже, специальная операция чекистов, замаскированная под инициативу «здоровых партизанских сил». Анархист Тряпицын был сторонником военного коммунизма, анархист Рогов – вооруженным противником этой политики. Общее у них – террор против всех «социально чуждых», имевший сходную идейно-криминальную основу.

Советские власти, аккуратно извиняясь перед японцами за бесчинства партизан, отвечали, что Тряпицын – просто кровожадный бандит и уже покаран советским правосудием[2382]. Но японцы твердо считали его большевиком, поэтому дипломатические последствия тряпицынщины ощущались в течение ряда лет. Осенью 1922 года на Чань-Чуньской конференции японская сторона обещала вывести войска с Дальнего Востока, требуя уступить Сахалин и выплатить крупную компенсацию за николаевские события, где, как негодующе писал один из большевиков, «…по их [японских делегатов] мнению, перебито было слишком много японцев»[2383].

Позднейшие мемуаристы красного лагеря всячески выгораживали Тряпицына и его коммуну. Первыми слово получили сами партизаны, отмечавшие популярность Тряпицына и контрреволюционность николаевцев, к чьим массовым жертвам закономерно привела японская интервенция[2384]. Бывший зампред Сахалинского облисполкома О. Х. Ауссем тут же поправил партизан, обвинив Тряпицына в дискредитации советской власти и заклеймив тряпицынщину как «выродившийся в бандитизм нарост пролетарской революции». Игнорируя приговор суда и отрицая повальный террор – сводя его к «правильному» уничтожению белогвардейцев и «неправильным» убийствам со стороны отдельных партизан-преступников, – Ауссем авторитетно разъяснил, что анархисты и эсеры построили в Николаевске совершенно целесообразный военный коммунизм:

…в смысле внешней обороны с белогвардейцами и интервентами никаких преступных ошибок сделано не было… В смысле советизации политической и хозяйственной жизни края тоже никаких ошибок и политических преступлений совершено не было. Несмотря на отсутствие партийного руководства, Николаевский исполком и самые Советы, и весь советский аппарат строил по формам, указанным в Советской России коммунистической партией. Повторилось явление, уж не раз наблюдавшееся в революции: анархисты и максималисты, державшие в Николаевске в своих руках военную силу, ничего своего в дело революционного строительства внести не могли и потому не препятствовали копированию коммунистических форм. <…> Организованные после занятия города Следственная Комиссия (по существу российская Чека…) и Трибунал в первую голову занялись делами белогвардейского офицерства, из которых только действительно виновные в насилиях против трудящихся или в явном активном предательстве расстреливались… …Безжалостны суды были только ко всем уличенным в сотрудничестве с интервентами… <…> Оцевил[л]и-Павлуцкий получил приказание прекратить еженощное бегство буржуазии в китайский нейтральный поселок… при этом-то «прекращении» и произошли первые расстрелы без суда… Эти расстрелы без суда, производимые кучкой бандитов, сгруппировавшихся около Тряпицына и Нины [Лебедевой], имели место в течение нескольких ночей перед оставлением города, а отнюдь не были характерны для всего периода Николаевской коммуны, как это твердили японские и белогвардейские источники[2385].