Очень характерно, что дальневосточные историки и краеведы до сей поры избегают анализировать кровавые подробности тряпицынщины. В их работах Яков Тряпицын предстает либо «стратегом, политиком и теоретиком», либо мужественным, хотя и ошибающимся революционером, его любовь с Лебедевой – красивейшей романтикой, бесславная смерть – героической драмой, а судьи – японо-белогвардейскими наймитами[2404]. Так, Г. Г. Лёвкин в своем сборнике «Было, но быльем не поросло…» отрицает наличие «якобы безвинных тысяч людей» среди жертв, а японцы, расстрелянные в лазарете, по его словам, «получили то, что заслужили» и лить слезу по ним «может только подлец». В одной из статей он уверяет, что все убийства мирных граждан совершались-де группой из 70 человек каторжной «сахалы» под командованием 20-летнего сына священника и будущего главного судьи на тряпицынском процессе А. З. Овчинникова (позднее бежавшего в США), а террор в Керби – исключительно вина «белого контрразведчика» Биценко[2405]. Подтасовывая факты, Лёвкин говорит, что на суде Тряпицыну смогли предъявить якобы только обвинения в диктатуре, расстреле молодого партизана М. Ларича, убийстве пленных японцев перед уходом – «вот практически и все!»[2406].

Вышедший в 2015 году огромный сборник документов об истории Николаевска-на-Амуре дает не много нового материала о самом драматическом событии в жизни города. Ю. Н. Ципкин в примечаниях к разделу «В огне борьбы», где помещен ряд документов о николаевском погроме, по сути, консервирует старые подходы, хотя критикует за предвзятость и Смоляка, и Лёвкина. Но у него нет ни слова об ультиматуме тряпицынцев с требованием разоружения японцев, выступление последних именуется «коварным», а в убийствах и грабежах виновата лишь грязная «пена» партизанского движения – примкнувшие к нему уголовники. Скудные комментарии производят жалкое впечатление и призваны, как и тенденциозная подборка документов, минимизировать ощущение ужаса от уничтожения города вместе с жителями. А историки Т. А. и А. В. Ярославцевы недрогнувшей рукой написали, что японские оккупанты оставили-де после себя в Николаевске «колоссальные разрушения»[2407]. Публикуемый большой доклад межпартийной комиссии Амурской области о николаевских событиях (от августа 1920 года) никак не может считаться основным источником, ибо был подготовлен такими же крайними революционерами, как Тряпицын, сочувственно именовавшими его «товарищем»: эсерами-максималистами, коммунистами, анархистами. Очевидно, что трагедия Сахалинской области не услышана должным образом и столетие спустя.