Итак, стараясь оставаться предельно честными, двинемся вперед и спросим себя: что же в самом деле творит художественная проза?

Этот вопрос мы задавали непрестанно, наблюдая, как наш ум читает рассказы, приведенные в этой книге. Мы сравнивали состояние ума до чтения и после. И вот это-то проза и творит: она порождает постепенные перемены в состоянии ума. Вот и все. Но так оно и есть. Перемены эти невелики, но они настоящие.

А это не пустяк.

Это не всё на свете – но и не пустяк.

Завершаем

Завершаем

Надеюсь, наша прогулка по русским рассказам в этой книге вам понравилась так же, как и мне, – или хотя бы вполовину так же, что все равно очень здорово, если учесть, до чего она понравилась мне.

Несколько заключительных соображений.

Наставничество в искусстве, по моему опыту, в своем лучшем изводе представляет собой что-то вот такое: наставник напористо предлагает свое воззрение, словно оно единственное и целиком верное. Ученик делает вид, будто с этим воззрением соглашается: принимает наставника на веру (примеряет его эстетические принципы на себя, подчиняется его подходу), чтобы прикинуть, не найдется ли что путное. Когда наставничество завершается (сейчас), ученик отрясает его с себя, отрекается от воззрений наставника – они все равно уже кажутся одеждами не по мерке, – и возвращается к своему способу мыслить. Но, быть может, попутно берет себе кое-что. Это кое-что ученик знал исходно, а учитель просто напомнил.

Итак, если что-то в этой книге озарило вас, это не «я вас научил чему-то», это вы вспомнили или распознали то, что я, скажем так, «подтвердил». А если вас что-то, м-м, анти-озарило? Тем несогласием со мной настаивает на себе ваша художественная воля. (Вы взяли ее на поводок и попросили, чтобы она дала мне себя выгулять, но есть пределы, в каких она готова позволить помыкать собой вопреки ее природным наклонностям.) Это сопротивление нужно замечать, радовать ему и его чтить. Дорога к тому «знаковому пространству», о котором я говорил вначале (к тому месту, где вы производите работу, какую более никто не способен произвести), размечена точками сильного, даже маниакального предпочтения. (А также дерзости, упрямства, завороженности, необъяснимой одержимости.) То, что Рэндэлл Джэррелл говорил о рассказах, верно и для писателей рассказов: они «не желают знать, не желают печься, они хотят поступать как заблагорассудится».

Верно это и для читателей рассказов. Куда еще, кроме страниц какой-нибудь истории, податься нам, чтобы предпочитать что-то изо всех сил, откликаться, не рационализируя, любить или ненавидеть так привольно, быть столь предельно самими собою? Вам, чтобы понимать, что вы думаете об этих рассказах, я тут не нужен. (Но, как говорила (пела) Кэрол Бёрнетт: «Я очень рада – мы побыли вместе» [106].)