А. А. Столяров справедливо замечает, что «Тертуллиан как никто почувствовал и выразил дух чистого христианства, суть чистой религиозности»[320]. Но причинная зависимость здесь иная. Не природная склонность к крайностям привела Тертуллиана к его знаменитым парадоксам. Напротив, сама эпоха нуждалась в наиболее ярком выражении духа христианского учения, существовала потребность продумать и прочувствовать это учение до конца. Поэтому само время и выдвинуло именно такого мыслителя, который был склонен бесстрашно продумывать всякое теоретическое положение, в которое он к тому же безоглядно верил – продумывать, не страшась неожиданных, а то и противоречивых выводов. В эпохи, когда на повестке дня стояли задачи интеллектуального синтеза, Тертуллиан со всем его темпераментом и литературным мастерством не мог бы приобрести такого значения, какое он приобрёл во II–III вв. Синтетические эпохи востребуют такие умы, как Августин или Фома Аквинский.

Почему парадоксальная мысль Тертуллиана наилучшим образом выражала время осмысления христианской религиозной идеологии? Потому что сама эта идеология базируется на ряде положений, находящихся друг с другом в антагонистическом отношении. Существенно то, что именно этими своими антагонистическими положениями христианство и отличалось от всех языческих религий. И именно эти неразрешимые интеллектуальные противоречия составляли, как это ни странно, не слабость, но силу христианского учения.

Прежде всего, нужно указать на антагонизм между положением о Боге как абсолюте и Боге как личности. Абсолют по определению не может иметь личностного выражения. Совмещение этих позиций парадоксально. Но оно придаёт исключительную силу христианской вере, поскольку в молитве нет никаких ограничений относительно возможности того, что в силах Господа. При этом сама молитва потому возможна, что Бог есть личность. Таким образом, парадоксальное сочетание несовместимого делает христианского Бога несопоставимым языческим богам по могуществу и, одновременно – по близости к человеку.

Вторая сторона христианского понимания Бога, в которой совмещаются несовместимые противоположности – это соединение в Боге божественной и человеческой природ. Вновь мы имеем мысль парадоксальную, не укладывающуюся в языческие представления о божестве. Но именно это соединение обеспечивает интимность божественного человеку, возможность взаимного перехода меж двух миров, задаёт вектор самосовершенствования человека. «Человек смотрит на лицо, – говорит Тертуллиан, – а Бог смотрит на сердце»[321].