Именно в пространстве такого всеобъемлющего материального-идеального в системе Ильенкова оказывается возможной реабилитация истории и открывается поле для осмысления прошлого как ценности и как наследия, то есть материального и идеального в составе вещей: «созданных, создаваемых и воссоздаваемых». Его идеальное – это бесконечность времени, воплощенного в производство и воспроизводство вещей – носителей смыслов и ценностей. Это открытие влечет за собой и новый проект социалистической антропологии; человек получает возможность приобщиться к собственному прошлому, не оказываясь при этом запертым в бесконечном вращении непреодолимых повторений (Платонов), в круге блокады (Лидия Гинзбург) или в карусели деструкций и реконструкций (Жан-Люк Нанси). Новая темпоральность конечного человеческого бытия в бесконечном времени идеального: не «потухнуть лампой», истощив «тайну своего существования», но расширяться в своей физиологической ограниченности – слепоте, глухоте, немоте – до бесконечности ничем не ограниченного идеального.
11. Реставрация-реабилитация и жидкая память текучей модерности
11. Реставрация-реабилитация и жидкая память текучей модерности
О Соловках наследия и Соловках памяти
О Соловках наследия и Соловках памяти
В 1966 году Дмитрий Лихачев впервые посещает Соловки – те места, где сорок лет назад он провел три года в заключении: время, которое он считал «всю жизнь самым значительным периодом жизни»[536]. Еще совсем молодым человеком «каэр» (контрреволюционер) Лихачев отбыл наказание в Соловецком лагере особого назначения по делу студенческого кружка «Космическая академия наук», члены которого входили в религиозно-философское братство преподобного Серафима Саровского[537]. В 1931 году из Соловков Лихачев был переведен на строительство Беломорканала и досрочно освобожден из заключения как ударник-каналармеец, не отбыв до конца пятилетний срок приговора.
Свои первые записки о пережитом за эти годы, об устройстве концлагеря и о необыкновенных людях, с которыми он там встретился, Лихачев начал составлять еще в заключении и успел передать родителям при свидании тетрадки с зашифрованными записями[538]. Выйдя из заключения, он по памяти составил список лиц, с которыми сталкивался в лагере; в него вошло около 400 имен[539]. Впоследствии, возвращаясь к истории соловецких мучеников, он каждый раз дополнял свои воспоминания все новыми именами и эпизодами. В старости он неоднократно рассказывал о пережитом им радикальном духовном перевороте, когда во время страшного массового расстрела в 1929 году – одного из показательных расстрелов, которые администрация лагеря использовала для устрашения и подавления сопротивления, – ему чудом удалось укрыться. Возможно, на этот рассказ наложилась история о публичной казни Достоевского, однако сама мысль о том, что вместо него расстреляли кого-то другого, он переживал всю жизнь мистически, как источник смысла всего существования[540]. Поворот в своих академических занятиях в сторону древнерусской (то есть церковной) литературы он объяснял именно необходимостью «удержать в памяти Россию», замученную как бы вместо него и расстрелянную у него на глазах.