Но вовсе не об этой «общей могиле» и не об этих людях он говорил в своем докладе. И в написанной в 1968 году (но опубликованной только в 1980-м) статье для альбома изумительно красивой художественной фотографии о природе и архитектуре Соловков он тоже будет обогащать Соловки «оптимальными» по тем временам научными сведениями и экспертными оценками этого «своего рода музея, хранителя древнерусских музыкальных традиций и грандиозного ансамбля памятников древнерусского зодчества, обладавшего большой силой эстетического воздействия»[546]. Не «общей могилой» входят Соловки «в историю русской культуры», но

своим знаменитым собранием рукописей, своими каменными строениями XVI и XVII веков – единственным в своем роде комплексом светских инженерных и архитектурных сооружений Древней Руси, своим бесценным собранием икон, ныне рассеянным по многим музеям Советского Союза[547].

своим знаменитым собранием рукописей, своими каменными строениями XVI и XVII веков – единственным в своем роде комплексом светских инженерных и архитектурных сооружений Древней Руси, своим бесценным собранием икон, ныне рассеянным по многим музеям Советского Союза[547].

Критикуя реставрацию по «оптимальной дате», Лихачев предлагает реабилитацию Соловков, создавая для них оптимальную историческую легенду. В качестве правильной стратегии реставрации, в противоположность действиям московской «дамы», он призывает не «восстанавливать» «в первоначальном виде» – занятие, которое основано на бюрократических инструкциях и ведет к искажению и гибели памятника, – но «сохранять и продолжить его жизнь». На практике это значит, что политическую историю памятника ради его спасения надо заменить художественной легендой. Не случайно Лихачев аргументирует, обращаясь к авторитету Грабаря, который в 20-е годы тоже продлевал жизнь религиозным реликвиям, представляя их в качестве ценных экземпляров изобразительного и прикладного искусства. В тексте Лихачева история Соловецкого монастыря переводится в эстетический регистр: религиозные тексты оказываются литературными произведениями и памятниками древнерусской книжной культуры; монахи – служителями просвещения, изобретателями прогрессивной техники и передовых методов ведения хозяйства; их духовные настоятели – мастерами мудрого правления; стены монастыря – оплотом патриотов – защитников от иноземных нашествий и т. д. Есть там и заключенные – под конец повествования выясняется, что на протяжении всей своей истории монастырь выполнял и роль тюрьмы, вплоть до 1903 года, когда тюрьма была упразднена (об обстоятельствах ее возрождения пятнадцатью годами позже мы ничего не узнаём), но даже заключенные, чье присутствие «снижало святость» и развращало монастырь, вынужденный играть роль тюремщика, тем не менее тоже «составляли трудно учитываемую культурную силу»[548]; «кипучее и пестрое сообщество людей… вносившее в жизнь малонаселенного русского Севера движение и развитие»[549].