Идеальное «общечеловеческое тело» включает в себя «социальные механизмы, образуемые из тел других индивидов», объединенных в общем движении

тела культуры – того огромного тела, «живым органом» коего является биологическое тело особи ‹…› в исторически сложившейся системе их взаимных отношений, и притом – отношений, опосредованных через созданные, создаваемые и воссоздаваемые ими вещи[535].

тела культуры – того огромного тела, «живым органом» коего является биологическое тело особи ‹…› в исторически сложившейся системе их взаимных отношений, и притом – отношений, опосредованных через созданные, создаваемые и воссоздаваемые ими вещи[535].

Социалистический гуманист с опытом войны и террора, Ильенков пытается переосмыслить материалистическое учение в области «создания и воссоздания» вещей и людей, исходя из соображений ценности, а не стоимости: ценности человека как человека – для другого человека; достоинства – ценности для себя самого как человека. Человек, даже если он не видит, не слышит и не говорит, не составляет ни актива, ни пассива в бухгалтерском балансе; человеческое достоинство не оценивается стоимостью удовлетворения его потребностей. Для того чтобы реабилитировать ценность в царстве диалектического материализма, Ильенков последовательно как бы разжижает монолиты политэкономических категорий, расширяя применение терминов на все новые объекты идеального. Так, идея производства и воспроизводства расширяется с включением непроизводительного творческого труда; само понятие труда – основа марксистской политэкономии – расширяется до неопределенного понятия «деятельность»; «материальное» расширяется и поглощает собой свою противоположность «идеальное», поскольку идеальное реализует себя в продуктах материальной деятельности. В монолите «потребностей» и «удовлетворения» он находит место для размещения «возможностей» и «способностей»; в монолите «растущего объема производства» – место для «творчества» и «самосовершенствования», в монолите «объективного» – место для «субъекта». Наконец, в духе общей и для позднего социализма, и для позднего капитализма тенденции невероятно расширяется и понятие вещи: вещь, квинтэссенция материальности, дематериализуется, приобретая преимущественно знаковую, семиотическую функцию, как вещь-знак, которая нужна для обозначения другой вещи, как «орудие духовного труда». Ильенков последовательно превращает «твердые» категории догмы в текучие, эластичные пространства оценочных этических и эстетических суждений. Нормы и пропорции сталинской символической ойкономии (вода: «вода») растекаются потоками расширительных толкований; люди преодолевают ограниченность своих возможностей, а вещи преодолевают собственную материальность, открывая свою духовную сущность.