Не менее «кипучим и пестрым» выступает в воспоминаниях Лихачева «сообщество» соловецких «каэров», лучших людей духовного и светского Серебряного века, с которыми Лихачев вместе сидел и по которым составил поминальные списки из 400 имен, постоянно дополняя их новыми по памяти. Он описывает этих людей именно как фактор «движения и развития» в пустой природе соловецкого Севера, злой волей запертых в разоренном и оскверненном монастыре, но не предавших идей просвещения и прогресса. В его воспоминаниях о Соловках обращает на себя внимание описание смехового сопротивления «настоящих каэров» в камерах Крестов и в соловецких «ротах», их стремления «перенарядить преступный и постыдный мир лагеря в смеховой мир»[550]. Этот эпизод по-иному освещает академическое исследование о смехе в Древней Руси и о смеховой культуре как мировоззрении, написанное академиком Лихачевым уже в 1980-е годы[551]. И если «политические», то есть потенциально привилегированные, «официально состоявшие в политических партиях, зарегистрированных в каких-то международных организациях защиты политзаключенных, превращали (не без преувеличений) свое содержание на Соловках в мир страданий и мучений…»[552], то «каэры», не имевшие ни защиты, ни привилегий, пусть даже и иллюзорных привилегий «политических»,

всячески подчеркивали абсурдность, идиотизм, глупость, маскарадность и смехотворность всего того, что происходило на Соловках – тупость начальства и его распоряжений, фантастичность и сноподобность всей жизни на острове ‹…› Анекдоты, хохмы, остроты, шутливые обращения друг к другу, шутливые прозвища и арго ‹…› сглаживали ужас пребывания на Соловках. Юмор, ирония говорили нам: все это не настоящее[553].

всячески подчеркивали абсурдность, идиотизм, глупость, маскарадность и смехотворность всего того, что происходило на Соловках – тупость начальства и его распоряжений, фантастичность и сноподобность всей жизни на острове ‹…› Анекдоты, хохмы, остроты, шутливые обращения друг к другу, шутливые прозвища и арго ‹…› сглаживали ужас пребывания на Соловках. Юмор, ирония говорили нам: все это не настоящее[553].

«Ненастоящестью» отмечена и сама идея научности в том виде, в котором наука практикуется соловецкими «настоящими каэрами», которые, сидя в заключении, «для развлечения ‹…› попеременно делали доклады с последующим их обсуждением».

Доклады все были на какие-либо экстравагантные темы, с тезисами, резко противоречащими общепринятым взглядам. Это была типичная черта всех тюремных и лагерных докладов. Придумывались самые невозможные теории. ‹…› Через полвека, читая «Прогулки с Пушкиным» А. Синявского, я подумал: «какая типично тюремно-лагерная выдумка – вся его концепция о Пушкине»[554].