Пока «дама из Москвы» командует «расчисткой» – зачисткой Соловков под оптимальные нормативы фальсифицированного исторического нарратива брежневских 1960-х, Лихачев обходит оставленную им почти сорок лет назад территорию. Здесь строится музей, но не о том, что помнит он; здесь все – и «природа», и «культура» – пережито в личном опыте, и все отчуждено, как будто украдено. Предоставленная ему для жилья комната слишком хорошо знакома: это «бывшая камера четвертой роты на шестерых», в которой он в свое время сидел. Следы послереволюционной истории «памятника культуры» присутствуют в виде тюремных решеток на окнах. Он обследует башни и склады, отмечает, что сгорело, что разрушено, посещает остров, где «помещался страшный детский лагерь» и «бараки, в которых содержали „нумерованных детей“ – детей „врагов народа“», пыточные и расстрельные места – Голгофу, Троицкий скит, Секирку; он спорит с реставраторами по поводу «концепции завершения Преображенского собора» и датировки его луковиц – хотя понятно, что его расхождения с московской «дамой» заключаются совсем в ином. Но добился он успеха только в одном: «убедил не счищать красивейший красный лишайник с огромных валунов, из которых были построены монастырские стены. Почему-то реставраторы думали, что лишайник разрушает камень…»

Уезжал же я с Соловков в чудную солнечную погоду. Остров был виден во всю длину. Не стану описывать чувств, которые переполнили меня, когда я осознал грандиозность этой общей могилы – не только людей, каждый из которых имел свой душевный мир, но и русской культуры – последних представителей «Серебряного века» и лучших представителей Русской церкви. Сколько людей не оставило по себе никаких следов, ибо кто их и помнил – умер. И не умчались соловчане на юг, как пелось в соловецкой песне, а по большей части погибли здесь же, на островах Соловецкого архипелага, либо на Севере в опустевших деревнях Архангельской области и Сибири[545].

Уезжал же я с Соловков в чудную солнечную погоду. Остров был виден во всю длину. Не стану описывать чувств, которые переполнили меня, когда я осознал грандиозность этой общей могилы – не только людей, каждый из которых имел свой душевный мир, но и русской культуры – последних представителей «Серебряного века» и лучших представителей Русской церкви. Сколько людей не оставило по себе никаких следов, ибо кто их и помнил – умер. И не умчались соловчане на юг, как пелось в соловецкой песне, а по большей части погибли здесь же, на островах Соловецкого архипелага, либо на Севере в опустевших деревнях Архангельской области и Сибири[545].