большую роль – я бы сказал, успокаивающую, способствующую твердости и душевной уравновешенности во всех моих переживаниях, особенно связанных с заключением в тюрьме ДПЗ и на Соловках[563].

Однако и для Лихачева-историка мистическая идея едино-, все– и вневременности методологически существенна. Признавая время иллюзией восприятия, историк признает божественное начало времени, но признает и факт того, что объект исторического знания – прошлое – «ограничивает всемогущество Бога»: «прошлое не уходит и не меняется ‹…› его не надо воскрешать»[564]. То, что было, неотменимо: «И в этом мире мы находимся со всем тем, что совершили, со всем нами пережитым, со всем, что было, а на самом деле остающимся существовать»[565]. Поэтому неотменимо «с нами» все: и ужас красного террора, и годы творческого и интеллектуального расцвета среди великих русских интеллигентов в Соловках, беседовавших друг с другом под грохот непрерывных расстрелов; и месяцы «смертного времени» в осажденном нацистами и энкавэдэшниками Ленинграде, ужасы которого никогда не будут описаны, правда о которой никогда не будет напечатана, а то, что будет, превратится (прозорливо говорит Лихачев) в дешевый китч, в «сюсюк»[566]. Ничего из этого никакими силами уже нельзя ни изменить, ни отменить; никакими реставрирующими усилиями «московских дам» нельзя счистить этот лишайник, эти наросты прошлого.

Этим же мессианическим пафосом всевременности вдохновляется и проповедь Лихачева – общественного деятеля: проповедь экологии культуры для сохранения integrity памятника в контексте, в том ландшафте, в той среде, из которых он растет – в противоположность науке реставрации, которая стремится к сохранению отдельных памятников. Ссылаясь на Рёскина, Лихачев решительно относит реставраторов к категории тех, кто убивает прошлое, наряду с архитекторами, которые сносят старые кварталы, создавая пустоту на месте сноса и в душе; наряду с туристами – «случайными убийцами», вандалами, не имеющими ни знаний, ни культуры, ни чувства ответственности перед будущим. Реставраторы заботятся

о том, чтобы выбирать себе наиболее «выгодные» объекты, о том, чтобы произведение искусства принесло им славу, и восстанавливающие старину по своим собственным, иногда очень примитивным представлениям о красоте[567].

о том, чтобы выбирать себе наиболее «выгодные» объекты, о том, чтобы произведение искусства принесло им славу, и восстанавливающие старину по своим собственным, иногда очень примитивным представлениям о красоте[567].

От всего этого прошлое надо охранять и защищать так, как люди уже научились охранять и защищать природу: ведь его никак нельзя изменить: то, что случилось – случилось, его нельзя ни исправить, ни вернуть в прежнем состоянии. Отсюда – экологическая, а не экономическая идея ценности, экологическая метафора в языке охраны памятников: как охраняемая природа не может пускаться в оборот для получения прибыли, так и охраняемое прошлое должно защищаться от эксплуатации и спекуляции, от накопления символического – идеологического и политического – капитала[568].