Я хотел удержать в памяти Россию, как хотят удержать в памяти образ умирающей матери ‹…› рассказать о величии ее мученической жизни. Мои книги – это, в сущности, поминальные записочки, которые подают «за упокой»: всех не упомнишь, когда пишешь их, – записываешь наиболее дорогие имена, и такие находились для меня именно в Древней Руси[571].
О неантагонистической памяти и примиряющей реставрации: сады и парки
О неантагонистической памяти и примиряющей реставрации: сады и парки
Что же предлагает экология культуры для спасения Родины в своем противостоянии науке реставрации с ее техниками расчистки и создания фетишей, с ее историзирующей эстетизацией и с ее вездесущей бюрократией? Как придать памятнику всевременное – вневременное – музыкальное звучание, «слияние в музыке прошлого, настоящего и будущего», это «слабое отражение вечности»?[572] В деле охраны культуры Лихачев призывает подражать природе, которая вневременна и при этом «по-своему социальна»: ей свойственны некоторые «правила поведения»:
Деревья тянутся к солнцу по-разному ‹…› иногда шапками, чтобы не мешать друг другу, а иногда раскидисто, чтоб прикрывать и беречь другую породу деревьев, начинающую подрастать под их покровом ‹…› [в Токсове] во время войны были вырублены все сосны, и сосновые леса сменились зарослями ольхи, которая затем прилелеяла под своими ветвями молоденькие сосенки[573].
Деревья тянутся к солнцу по-разному ‹…› иногда шапками, чтобы не мешать друг другу, а иногда раскидисто, чтоб прикрывать и беречь другую породу деревьев, начинающую подрастать под их покровом ‹…› [в Токсове] во время войны были вырублены все сосны, и сосновые леса сменились зарослями ольхи, которая затем прилелеяла под своими ветвями молоденькие сосенки[573].
Способность одного биологического вида «прилелеять» другой отвечает особенностям русского характера: как сосенки с ольхой, так и русский человек отрицает социальный дарвинизм и живет «сообществом», поэтому и историческому его характеру свойственно беречь и защищать. Родственность между русской природой и русским характером наиболее явственно выражена в искусстве садов и парков, где природа встречается с модернизирующей волей человека. Идеал русского просветительства лежит в садово-парковом искусстве, причем не столько в работе по окультуриванию и пропалыванию, которым метафорически обозначает себя западное просветительство классической эпохи; не в работе по селекции и скрещиванию или «воспитанию» новых сортов, отмеченной утопиями социального дарвинизма мичуринского или лысенковского типа; но в работе по поддержанию парка в состоянии полноценной, плодотворной жизни – и в верности своему первоначальному истоку, в исторической и естественной подлинности искусственно возделанной природной среды. В отличие от произведений других искусств, которые конфронтируют со своим зрителем, парк есть «рубеж, на котором объединяются человек и природа», он принимает человека в себя, окружая со всех сторон. «Вы и парк обращены друг к другу, парк открывает вам все новые виды ‹…› и вы, гуляя, только облегчаете парку его показ самого себя»[574].