Как примирить Лихачева – проповедника исторической реальности, которая «облагорожена» и «слита с добрым человеком», с Лихачевым – свидетелем и хранителем безжалостной памяти, с его опытом обитания миров чистого насилия, замкнутых внутри себя и уничтожающих всякое свидетельство – Соловков и ленинградской блокады? Нарисованная им картина «прилелеяния» маленькой сосенки взрослой ольхой свидетельствует о воображении, грезящем о невозможном сосуществовании большой истории, написанной победителями-людоедами, с малой памятью «доброго человека», дважды чудом выскользнувшего из уже было сжатых челюстей.

Он пытается «прилелеять» личную память к общей истории, заполняя поля книг и иллюстраций своими комментариями. В более или менее отреставрированных свидетельствах современников, в репрезентациях мемориальных мест он узнает прошлое так же, как узнал в предоставленном ему гостиничном номере собственную камеру, где отсидел на нарах три страшных соловецких года. Вот знаменитый соловецкий «альбом-путеводитель» – экземпляр художественного издания «Архитектура Соловецких островов» 1969 года, несколько страниц которого можно видеть и читать в цифровом воспроизведении на странице архива Фонда Лихачева[578]. Это целая серия лирических акварелей работы ленинградского художника Гуго Манизера, выдержанных в тонкой цветовой гамме «сурового Севера», в тех самых красноватых оттенках соловецкого лишайника, с которым боролась «московская дама». Свои комментарии и исправления Лихачев наносит прямо на иллюстрации, отмечая крестиками, стрелочками и словами значимые элементы тюремной среды, которые в результате реставрации затерялись в новой среде историко-культурного памятника. На оборотах он пишет комментарии, а на лицевой стороне, поверх полных лирического настроения художественных изображений старинных построек, как на карте, он отмечает окна и двери соответственно лагерным и тюремным функциям, в том числе окно камеры, где жил сам, где работал, где располагались лагерные службы, карцеры и места казней[579]. Не менее красноречивы комментарии и исправления, внесенные им в открытки из сувенирного комплекта «Соловецкие острова» с фотографиями видов (1978), изданных в целях пропаганды историко-культурного наследия Севера: как неотправленные письма, адресованные никому и никуда[580].

В смысле «среды» Соловки на этих иллюстрациях и открытках представали тем, чем они стали для сотен тысяч советских туристов, массово завозимых или самостоятельно приезжавших для отдыха и познавательного досуга; это и была, казалось бы, та самая атмосфера суровой природы и цветущей духовности, в духе которой редактировали историю Соловков Лихачев и его соавторы в 1960-е. Тем не менее примирения памяти с такой историей все-таки не происходит: Лихачев чертит ручную карту собственных воспоминаний, нанося их на типографику туристической репрезентации, а более развернутые комментарии пишет на оборотной стороне листа или открытки, как на изнанке официального исторического нарратива. Текст на оборотах представляет собой фрагменты, впоследствии переработанные в воспоминаниях. Но чтение их на открытках представляет собой совсем иной опыт восприятия, отрывочность их отвечает реальности работы памяти, которая сглаживается и исчезает в чтении линейного повествования.