Реставрация объясняет свои цели и фундирует собственное существование утверждениями о том, что она спасает памятники. Однако есть спасение и спасение. Сознание единовременности мира и неразделенности между грамматическими условностями настоящего, прошедшего и будущего открывается не миметическому, но мессианическому желанию: мир вневременный и есть мир спасенный:

Если «времени больше не будет» при конце мира (Апокалипсис, гл. 10 ст. 6), то его нет, как некоего абсолютного начала – и при его возникновении, и при его существовании[560].

Если «времени больше не будет» при конце мира (Апокалипсис, гл. 10 ст. 6), то его нет, как некоего абсолютного начала – и при его возникновении, и при его существовании[560].

Вот к такому выводу приходит советский историк-материалист как к общему знаменателю своих раздумий: времени нет. И действительно:

Муравей ползет, и то, что исчезло позади, для него уже как бы не существует. То, к чему он ползет, для него еще не существует. Так и мы, все живое, обладающее сознанием, воспринимаем мир. На самом же деле все прошлое до мельчайших подробностей в многомиллионном существовании еще существует, а будущее в таком же размахе до его апокалиптического конца уже существует. Мы смотрим в окно мчащегося поезда. Ребенку кажется, что существует только то, что он видит в окне. Того, мимо чего поезд промчался, больше нет. Того, к чему поезд приближается, еще не существует вообще[561].

Муравей ползет, и то, что исчезло позади, для него уже как бы не существует. То, к чему он ползет, для него еще не существует. Так и мы, все живое, обладающее сознанием, воспринимаем мир. На самом же деле все прошлое до мельчайших подробностей в многомиллионном существовании еще существует, а будущее в таком же размахе до его апокалиптического конца уже существует.

Мы смотрим в окно мчащегося поезда. Ребенку кажется, что существует только то, что он видит в окне. Того, мимо чего поезд промчался, больше нет. Того, к чему поезд приближается, еще не существует вообще[561].

Лихачев сравнивает историю с музыкой, в которой «наличествует прошлое звучание и предугадывается будущее» и которая «снимается иглой настоящего с пластинки (диска) вечности»[562]. В этом одновременном существовании и несуществовании (для нас) вещей, в этой одновременности «уже» и «еще» заключен тот интервал, внутри которого время становится доступно восприятию человека в форме истории.

Эта философия истории, придуманная в молодости, сыграла в его юношеской жизни

большую роль – я бы сказал, успокаивающую, способствующую твердости и душевной уравновешенности во всех моих переживаниях, особенно связанных с заключением в тюрьме ДПЗ и на Соловках[563].