В этих повестях очень многое узнаваемо для современников. Вот Матвей Комаров – самый известный и самый забытый писатель в русской литературе. Вот герой Комарова Ванька-Каин – бандит, затем доносчик и тайный сотрудник политического сыска, затем успешный автор популярной автобиографической прозы. Вот Василий Левшин, из всех писателей XVIII столетия едва ли не самый неизвестный; «он писал и переводил романы, драмы, комедии, анекдоты, басни, а также книги по домоводству» и неизвестен настолько, что «лишен даже своих произведений. Они приписаны на чужое имя». В начале пути Левшин – «попутчик» – западник; в конце его – «шишковист и технический консультант»: это знакомое нам и по истории, и по современности превращение новатора – в архаиста, творческого писателя – в специалиста-техника[732]. А вот его антагонист Михайла Чулков – «разночинец, актер, камер-лакей, журналист и писатель, обслуживающий третье сословие», в конце жизни – тоже «технический консультант ‹…› мелкопоместный новомодный дворянин, проповедующий своему сыну смирение». Чулков «всю жизнь носил разные мундиры, мундиры чужие, а после смерти прославился чужим произведением»[733]. Чулков и Левшин – писатели, переводчики, литературные активисты – просветители третьего сословия, издатели и ученые, дети своего времени, вестники «неосуществленной революции XVIII века». Так, работяга Левшин за 50 лет трудовой деятельности «издал около 90 книг, преимущественно переводных и многотомных, не считая многочисленных произведений в разных периодических изданиях»[734]. Свою богатую обещаниями и разочарованиями жизнь Левшин заканчивает мелкопоместным сельским хозяином, произведения которого «бухнули в лету»; он умирает, «если кого это интересует, тихо, спокойно в Белёве ‹…› оставив после себя много ненапечатанных книг». И антагонист Левшина Чулков также кончает узнаваемым для современников Шкловского образом, «жизнью мелкопоместного собственника, который хочет, чтобы его не трогали»[735].

Все эти сюжеты так знакомы: писание под чужим именем, работа по написанию «не своих книг» (Лидия Гинзбург), обмен творческого начала на удобное место «спеца», каторжный труд на ниве литературного производства и уход из литературы по мере разочарования в идеалах юности. В гораздо более развернутых и детальных, многословных описаниях мы читаем подобные истории в записках 1930–1950-х годов Лидии Гинзбург, которые являют собой альтернативную историю и социологию русской литературы и литературной науки ХХ века. Шкловский, наоборот, заворачивает свои наблюдения над превращениями поэтов в служащих в лапидарную ироническую форму двудонного – или двуликого, смотрящего одинаково зорко и в прошлое, и в настоящее – исторического повествования.