– Слова эти испугали даже меня, – тихо проговорил Иванов. – Я связывал со словами «жанр» и «реализм» иное[740].
Не только связанное со словами «жанр» и «реализм», но связанное вообще со всем, «
Могло бы быть другим, но не стало.
О негативной диалектике и искусстве как отрицании самоотрицания
О негативной диалектике и искусстве как отрицании самоотрицания
Революционеры не столько разрушают баррикады, сколько возводят баррикады для того, чтобы бороться со старым, сильным; разбирает баррикады полиция; кроме того, этот трюк, или аттракцион, может быть использован только один раз ‹…› Революция наследует все, что было великого в жизни и искусстве[742].
Революционеры не столько разрушают баррикады, сколько возводят баррикады для того, чтобы бороться со старым, сильным; разбирает баррикады полиция; кроме того, этот трюк, или аттракцион, может быть использован только один раз ‹…› Революция наследует все, что было великого в жизни и искусстве[742].
Шкловский был человеком, который действительно и деятельно ощущал в себе сходство со своим временем. Вместе с тем никто так, как он, будучи на переднем крае, не подвергался в своих идеях и вкусах обвинениям в анахронизме. Младшие формалисты на закате движения, ученики Шкловского, в 1930-е годы – годы здоровой цельности и оптимистического строительства – видели в нем едва ли не старческие признаки, в частности, в его не отвечавшей духу времени любви к зауми и к вещи. После смерти Сталина следующее поколение строгих юношей – идейные борцы новой, оттепельной, эпохи – осуждали в нем беспринципность и пережитки символистского и футуристического вкуса.
Шкловский – принесший многократные покаяния и тем не менее неисправимый опоязовец и лефовец – оказался анахронизмом в сталинском художественном истеблишменте. Тогда он обличал собственные и своих товарищей модернистские ошибки и ошибки метода, упрекал себя и своих некогда ближайших друзей в неспособности выработать правильное «связное» сознание и связный дискурс, соответствующий «связному сознанию коммунистов», которое, впрочем, создавало у него ощущение, подобное чувствам, как он выразился в широко известном афоризме, «живой чернобурки в меховом магазине». Он понял раньше многих, что искомую связность можно производить наподобие объекта продуктивистской эстетики, разработав некую новую технику писательского ремесла. В поющем и строящем мире сталинской новой чувствительности с ее карнизами, фасадами, фризами, вазами и драпировками упор на мастерство и технику казался удачным решением, но на самом деле в глазах режима это был анахронизм из области его недавнего и уже вопиюще неактуального лефовского прошлого.