О том, что «под каждым кустиком – своя акустика»[715]
О том, что «под каждым кустиком – своя акустика»[715]
«Новая чувствительность» оказывается проблемой большего масштаба, чем проблемы поэтического языка. Новое время меняет местами две ценности: «полезное» и «эстетическое». «Сняв эстетическое», конструктивисты «недооценили человечности и всечеловечности революции». То есть «фризы и вазы», которые так восхищают новую чувственность в беспринципной эклектике сталинской ордерной архитектуры, – это и есть то «человеческое и всечеловеческое», за что боролась революция; реставрация художественного наследия в декоре псевдоклассического фасада – это и есть революция, это воплощение подлинного гуманизма: «Мы (бывшие лефовцы. –
Торжество декора в этом новом акустическом аппарате – также прямое следствие развития кинотехнологии и соответствующего аппарата восприятия и чувства нового человека. Эффект правдоподобия и чувство реальности кино в восприятии зрителя в звуковом кинематографе зависит от сочетания и соединения в сдвоенной иллюзии этих двух форм и скоростей времени, двух иллюзионов, зрительного и звукового. Шкловский впоследствии писал о приходе звука в кино не только как о радикальной смене «чувствительности», воспитанной на немом кинематографе, но как и о своего рода конце истории: ведь вместе со своим поколением ему выпало присутствовать при рождении и смерти немого кино как искусства. И не только присутствовать, но активно участвовать в самом центре событий: «Мы создавали немое кино. На руках наших оно умерло, сменилось звуковым»[717]. В свое время Эйзенштейн, Пудовкин и Александров предупреждали о способности звукового кино создавать натуралистические иллюзии непрерывности/связности изображаемого, тем самым отменяя техническую необходимость монтажа и ту критическую функцию, которую монтаж играл в немом фильме, напоминая зрителю об искусственности иллюзии, синтезированной в его восприятии. Они писали о «чувствительности, которая привыкает к такого рода эффектам и автоматизируется в своих восприятиях, приводя к коммерциализации»[718]. Стал технически возможным синтез сдвоенной иллюзии и ее превращение в видимость правдоподобной реальности с автоматизацией восприятия натуралистического кинообраза, способного создавать фетишистскую зависимость. Этот же эффект лежит и в основе новой чувствительности и соответствующей эстетической доктрины – социалистического реализма. В зале, где проходит заседание Первого съезда, отмечает докладчик Шкловский, «плывет звук»: «Это потому, что слишком мало драпировок»[719]. Здесь уже не только фетишистская нарядность, соответствующая торжественности момента, требует драпировок, но и техническая необходимость убедительного и правдоподобного реалистического акустического образа, звука, который не «плывет» и не выдает тем самым свою сделанность, свой иллюзионный характер.