У меня уши завяли от такого официоза и формалистики и еще от того, сколько людей было вовлечено в дело одного несчастного Арта, сколько карьер от него зависело и сколько отношений пошатнулось, потому что ему взбрело в голову наклюкаться в курятнике. Ученики и педагоги программы “НОА” были повязаны прочнейшими узами, и, как в самом начале, не ясно было, кто вершит чьи судьбы: взрослые – детей или дети – взрослых. Выходило, что наша разрушительная сила не мерещилась мне, когда я скрывала от Тенгиза похождения Аннабеллы в туалете, а была вполне реальной. Арт обещал, что нам мало не покажется, – впервые в жизни он выполнил свое обещание, возможно сам о том не подозревая.

Как и в первый раз, я начала жалеть о том, что подслушивала не предназначенное для моих ушей. Но и отказаться от такого соблазна не могла. Любопытство было самым опасным грехом на свете. Оно влекло людей в пещеры, из которых невозможно выбраться, в глубины, из которых невозможно всплыть, в леса, где теряешь тропу и аукать можно до бесконечности, но никто тебя не найдет. Но оно и являлось тем рычагом, что заводил механизм взросления.

Фридочке, судя по всему, тоже стало нехорошо от речей Фридмана, потому что она сказала:

– Ты дуреха, Миленочка. Сама, как маленькая девочка, со своим наивным идеализмом. Это пройдет с годами, пройдет, если только ты не выгоришь. Дай я тебя обниму, дорогуша ты моя бедненькая.

Мне неизвестно, разрешила ли Милена себя обнять, но, зная Фридочку, можно предположить, что домовая не стала ожидать формального согласия. Снова заговорила психолог Маша:

– Можно ли поинтересоваться, Милена, что ты там наговорила этой комиссии, что они так обрадовались твоей заявке на увольнение?

– Ты не обязана отвечать, – предупредил классную руководительницу Виталий. – Это твое личное дело.

– Опять личное! – снова взбеленилась Маша. – Что ты имеешь против личного, Виталик? Мы здесь собираемся, между прочим, чтобы говорить о личном.

– Эх, Маша, Маша, – вздохнул Виталий, – ты опять отождествляешься, вместо того чтобы проявлять профессионализм.

Тут Маша совсем потеряла психологическое достоинство, и я представила, что у нее заблестели глаза и она стала моложе на двадцать лет, как она умела делать, когда вовлекалась в мои истории и забывала, что она психолог.

– Не учи меня, ради бога, жить! – повысила она голос. – Я уже сорок лет Маша, и свой диплом я тоже не на Привозе купила. Неужели не понятно, что Милена жертвует собой ради…

Виталий оборвал ее на иврите. Он сказал: “Остановись, пожалуйста. Туда не лезь”. Будто забыл, что все остальные тоже говорят на этом языке не хуже родного.