– Как… – ахнула Маша. – Но… я думала…

И я тоже ахнула внутри себя, потому что я тоже думала. Как?! И мало того, что думала, сама же Маше об этом и рассказала на нашей последней встрече. Вот уже столько недель все мы пребывали в уверенности, что между нашим мадрихом и классной руководительницей процветает бурный роман. Этот роман был одной из главных тем всех наших разговоров, сплетен и мечтаний. Мы даже пророчили им свадьбу. Именно в сентябре, когда вернемся в Деревню после лета. Девчонки представляли, какие платья купят или сошьют во время каникул ради такого торжества, гадали, будет ли русская музыка, оркестр или диджей, а пацаны задавались вопросом, разрешат ли им на той свадьбе пить, как нормальным людям, или придется прятаться в кустах. Неужели мы все это выдумали?

– Может, хватит уже? – сказала Фридочка. – Это же невозможно слушать!

– Действительно, хватит, – повторила Милена, и мне пришлось сильно напрячь слух, чтобы ее расслышать. – Ничего личного между Тенгизом и мной никогда не происходило, как можно было такое подумать? Мы всегда занимались исключительно работой.

Я не знаю, как там было на самом деле, но мне показалось, что она заплакала. Вероятно, я услышала всхлип. А может, и он мне послышался. В Деревне никогда невозможно было с точностью знать, что происходило на самом деле, а что было плодом не в меру разыгравшегося воображения.

– И поэтому, – продолжила Милена, – я доложила инспекции, что я, тридцатилетняя религиозная незамужняя женщина, живущая на съемной квартире в Неве-Якове с мамой и двумя котами, заинтересовалась воспитателем класса, который веду. Я сказала им, что явилась в общежитие после работы, чтобы объясниться с этим вожатым и открыться ему. Я призналась им, что утратила трезвость суждения, потому что отчаялась найти подходящего спутника жизни. Я сказала им, что я вешалась на шею своему коллеге во время его рабочей смены в надежде, что он снизойдет до меня и проявит благосклонность. А он, как человек благородный, не мог меня прогнать. Это и послужило причиной его недосмотра за подопечными. Что еще мне оставалось делать? В ином случае уволиться попросили бы Тенгиза. Это была его смена.

– Господи, – прошептала Маша, теряя весь свой запал, – это уму непостижимо. И эти олухи инспекторы тебе поверили? Тенгиз ведь тоже давал показания комиссии. Тенгиз не стал бы врать. Тенгиз всегда говорит правду.

– Он всегда говорит правду, – далеким эхом отозвалась Милена. – Но они мужчины, они мне поверили. Они, я уверена, посчитали, что, как благородный человек, этот мадрих выгораживает несчастную женщину и поэтому врет.