– Я согласен с предположениями Милены Владимировны, – вставил свое веское слово Семен Соломонович.

– Ты что, Милена, такое себе возомнила? – мрачно произнес Тенгиз. – Почему ты решила, что я нуждаюсь в твоих жертвах?

– Не ты в них нуждаешься, – пробормотала Милена, тщетно пытаясь казаться решительной, – а наши дети. Которые нуждаются в тебе. Твой уход обернулся бы для них катастрофой.

Тенгиз что-то угрожающе гаркнул по-грузински, а потом на иврите: “Я тебе не верю”.

От этого страшного возгласа я вдруг будто отрезвела, выпала из ситуации и посмотрела на нее со стороны и издалека. Я подумала, как говорила моя мама: и в самом деле, что за драма? Ну уволили бы Тенгиза, и что такого? Натан говорил, что мадрихов всегда везде не хватает, он в два счета нашел бы работу. Зачем надо было Милене идти на такие жертвы, если ей было так хорошо с нами, а квартира у нее была съемная? Наверняка учителям новую работу найти сложнее. И почему каждый раз, когда речь заходила о Тенгизе, вокруг него был такой накал страстей и все будто пытались его от чего-то защитить и уберечь, словно ему самому было шестнадцать лет? Разумеется, я помнила про погибшую Зиту, но Тенгиз не походил на человека, который от своего несчастья потерял способность постоять за себя.

Почему Фридман ничего не предпринял и не опроверг перед комиссией басню Милены, поддержав тем самым ее увольнение? Если мыслить трезво, как ни крути, виноватым оказывался Тенгиз, поскольку прямая ответственность за нас в период пропажи Арта лежала исключительно на нем. Но мне не хотелось мыслить трезво, ведь рассудок в роли прокурора того обвиняемого, чьим адвокатом выступает сердце, абсолютно беспомощен. К тому же виноват во всем вообще был Арт. Это напоминание опять все расставило по правильным местам.

– Неправду ты говоришь, Милена, – произнес Тенгиз раскатистым голосом Горного Короля из пластинки моего детства, – а жалостью и снисхождением меня оскорбляешь. Если ты собралась меня спасать, то ошиблась адресом, мне это ни к чему. Мне казалось, ты меня знаешь. И никакое это не благородство с твоей стороны, а проявление мнимого превосходства. Ладно. Заседание для меня окончено. Будьте здоровы.

Я даже не успела юркнуть в угол, так стремительно Тенгиз покинул кабинет. Я побежала вниз по ступенькам, но недостаточно быстро, и он увидел меня, несущуюся по парку.

– Стой, Комильфо! Стой, кому говорят!

Я остановилась и обернулась. Дальше бежать было бесполезно: от Тенгиза я никогда не могла убежать, хоть он свой шаг не ускорял. Да и давно уже не хотела, собственно говоря.