– Ты мог мне раньше рассказать.

– Я не виноват, – повторил Тенгиз.

– Ты мне даже не рассказал, что звонил им. А это я тебя просила им позвонить! А ты еще такой: “Почему ты так долго молчала, Комильфо?”

Я его передразнила и скорчила рожу.

– Я не виноват, – в третий раз сказал Тенгиз. – Невозможно все рассчитать и все предугадать. Мы не пророки. Невозможно все проконтролировать. Несчастья случаются, и невозможно всего избежать. И не следует. Жизнь такая, просто нужно учиться с ней смиряться.

Я хотела возразить, но он меня перебил:

– Забыть можно, но у потери памяти есть цена. Огромная. Ты даже представить себе не можешь какая.

Встал и куда-то пошел.

Теперь мне пришлось его догонять.

– Ты куда?

– Хочешь, иди со мной. Не хочешь, не иди.

То есть как? Я же была под его ответственностью.

– Ты уже доказала, что можешь за себя постоять. Ты взрослый человек.

– Но тебя же…

– Пусть увольняют. В интернатах вечная нехватка мадрихов, а интернатов в Израиле куча. И кондиционеров куча, а они постоянно ломаются. Особенно летом. Скоро лето. Вообще-то уже лето.

Он зашагал еще быстрее. А шаг у него был широкий. Я не верю, что я это сказала, но было, было:

– Тебя посадят!

Тенгиз фыркнул:

– Ты мне угрожаешь, Комильфо? Не смеши мои тапочки. В израильских тюрьмах кормят не хуже, чем в нашей столовке.

– Придурок. Ты больной на всю голову.