В беспокойное послереволюционное время, осенью 1919 года, семья перебралась в Финляндию, в деревню Оръянсаари, близ Рауту, но спустя год вернулась об­ратно. На финляндской стороне остался, правда, стар­ший сын Юхани, 1904 года рождения. Юхани Конкка стал известным в Финляндии незаурядным писателем и переводчиком русской художественной литературы. Из его произведений назову хотя бы только автобио­графический роман «На границе двух миров» (1939).

Как и многим другим ингерманландским семьям, семье Конкка тоже пришлось покинуть родной дом. Зи­мой 1931 года их привезли в Сибирь, на большую реку Ангару. Местом ссылки определено было село Рыбное. И там действительно хватало рыбы, вспоминала Унелма Конкка, особенно стерляди.

Через два года семье разрешили вернуться в Ингер­манландию. Но отца не отпустили, так как его призна­ли «контрреволюционным элементом». В 1933 году при­шло извещение о том, что отец умер в Тайшете. Можно сказать, что Симо Конкка умер от голода и горя. Никто из близких не бывал на его могиле. «Да и бесполезно туда ехать, — полагает Унелма, — наверняка тело отца тоже бросили в общую могилу».

Когда семья вернулась в Конккалу, их дома на мес­те не оказалось — его перевезли в Токсово и устроили в нем типографию, в которой печаталась районная газета.

Семья продолжала рассыпаться. Старший брат Ээро, который работал в то время директором школы, взял к себе младшего брата Урхо. Унелму с матерью приня­ла в свою семью сестра Хилма, которая жила в Каре­лии с 1929 года, сначала в Кестеньге, затем в Ругозере. В Ругозерской школе Унелма училась в 5 и 6 клас­сах. В 1935 году Хилму перевели работать в Реболы в связи с образованием Ребольского района. Унелма по­ехала вместе с Хилмой и там закончила седьмой класс. Кстати, в Ребольской школе работали еще два ингерманландца: историки Юхо Пярттюляйнен и учитель мате­матики и физики Юхо Таску, последний был родом из соседней деревни Таскумяки.

В 1936 году Унелма Конкка приехала в Петроза­водск и два года училась на рабфаке, после чего по­ступила в педагогический институт на отделение русско­го языка и литературы. Ученье прервала «зимняя вой­на». В институте устроили военный госпиталь. В шко­лах не хватало учителей, поскольку педагоги-мужчины были мобилизованы в армию. Студентам пединститута предложили пойти учительствовать. Унелма согласилась поехать в Заонежье. Сначала она работала учительни­цей в Толвуе, затем, с февраля 1940 года, в Падмозере. Осенью 1940 года Унелма возобновила учебу, но уже в университете.

Летом 1941 года, когда началась большая война» университет эвакуировался в Сыктывкар, но Унелма Конкка не поехала с ним. Вместе со своей однокурсни­цей и подругой Анной Трофимовной Демидовой она от­правилась в вепсскую деревню Матвеева Сельга учить детей. Девушки проработали в школе дней двадцать» как в деревню неожиданно нахлынули беженцы из Ле­нинградской области. Спасаясь от немецкого наступле­ния, люди бежали с детьми на руках, кто с какой-то поклажей, кто полуодетый. Сообщили в Шелтозеро, что в Матвееву Сельгу пришло много беженцев, но в рай­онном центре не поверили. Однако из Петрозаводска вскоре пришло распоряжение: в течение суток эвакуи­ровать Матвееву Сельгу! Утром все отправились в Шелтозеро. Большинство шло пешком, так как подвод, не хватало — много лошадей было взято в армию. Из Шелтозера должны были переправиться через Онего на баржах, но последние баржи уже ушли. «Вот крику-то было! Спустя годы, вспоминая об этих переживаниях, смешно становится, но тогда нам было не до смеха», — вспоминала Унелма Конкка.

На берегу остались, вместе с другими, семь деву­шек-учительниц, в том числе Унелма Конкка. Девушки решили эвакуироваться по суше. У деревни паслось не­сколько выбракованных лошадей, и одну из них девуш­ки поймали. Но где взять сбрую? Анна Демидова пред­ложила: поскольку в банях обычно прячут всякое доб­ро, надо проверить бани. И она оказалась права: сна­чала нашли упряжь, потом и двуколку. Девушки тро­нулись в путь и по прибрежной дороге добрались до* Вознесенья.

Село было безлюдно, только недоенные коровы хо­дили по улицам и, мыча, искали своих хозяек. Девушки: вошли в один дом: люди явно очень спешили покинуть его, оставив посуду, перины, полбочонка засоленного мяса и много другого добра.

По дороге вдоль берега Онежского озера девушки приехали в Вытегру. Там пришлось оставить лошадь, верную помощницу, в надежде, что найдется для нее какой-нибудь хозяин. Из Вытегры эвакуированных по­везли на баржах по Мариинскому каналу и дальше по Волге. Огромная баржа, в которой в мирное время во­зили соль, двигалась очень медленно. Расстояние меж­ду эвакопунктами преодолевалось примерно за двое су­ток, на эвакопункте каждый получал по 400 граммов хлеба, хотя такой паек полагалось выдавать ежедневно. Наконец 7 ноября баржа остановилась в Сарапуле: ре­ка замерзла, дальше плыть было невозможно. Эвакуи­рованным из Карелии предложили работу на лесозаго­товках и поселили в огромных бараках без всяких пе­регородок. «Квартира» отдельной семьи состояла из топчана или двух, в зависимости от числа «жильцов».

«У нас не было подходящей рабочей одежды, да и сил не было для такого труда, — рассказывала Унелма. — Мы пошли к секретарю райкома партии просить какой-нибудь иной работы. Он оказался очень добрым человеком, вошел в наше положение, но заявил, что ничем не может помочь, поскольку кругом полно эва­куированных из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова. Совет он все же дал: в районе есть большие колхозы, возможно, там требуются, например, бухгалтеры. Он даже попросил одного председателя колхоза взять нас на подводу. Но в первом колхозе устроиться нам не удалось, пришлось идти дальше пешком. Стояли холо­да, дороги замело. Хорошо хоть телефонные столбы показывали дорогу, иначе можно было бы заблудиться и замерзнуть.

Уже поздно вечером мы вошли в какую-то деревню. В некоторых окнах мерцали огоньки. Мы постучали в ворота, потом в окно одного из домов и нам на чистом русском языке сказали: «Мы ночлежников не пускаем, ступайте в конец деревни, там живут удмурты, они пус­тят». Действительно, там нас пустили ночевать, даже проситься не пришлось. Нам сказали: «Заходите, захо­дите!» Хозяева умели говорить по-русски, так что друг друга мы понимали. Но зато избушка была совсем дряхлая и очень холодная. Мы дрожали от стужи. Ста­рик хозяин, с длинной седой бородой, посоветовал нам: «Залезайте на печь, там согреетесь». Мы попили горя­чей воды и забрались на печь греться. А утром мы уже снова были в пути.

Пришли мы в один колхоз. Председатель на наш во­прос о работе ответил: «У нас сейчас других работ нету, только молотьба». Там молотили зимой на откры­тых токах, молотилки устанавливались прямо на поле. Но у нас не было ни теплой одежды, ни обуви, чтобы работать под открытым небом.

Сил дальше брести по снегу неизвестно куда уже не оставалось, чем мы питались, не помню, ведь продо­вольственных карточек у нас не было. Но тут нам улыб­нулось счастье: как раз в это время в деревню приехал какой-то старик, который рассказал, что примерно в 40 километрах находится город Ижевск, а там большой военный завод, который имеет свое подсобное хозяйст­во, где можно хотя бы перебирать картошку. «Идите туда, там сможете работать в тепле».

Мы пошли, и опять, разумеется, пешком. В лесочке, километров за пять от Ижевска, находилось подсобное хозяйство. Слава Богу, попали в затишек от ветра и метели.

Приняли нас очень доброжелательно. Нам не при­шлось даже идти перебирать картошку — для двух сту­денток нашлась «чистая» работа и место в общежитии.

Там, в Удмуртии, на одном месте мы и прожили всю войну. За это время познакомились и подружились с удмуртами. Дома у себя они разговаривали на родном языке. Некоторые, постарше, плохо говорили по-русски, однако молодежь уже хорошо владела русским языком.

Кроме удмуртов и русских там были и татары — все местные жители. Со всеми мы жили дружно, и никто на меня не смотрел косо из-за того, что я финка, только удивлялись, как я попала в Россию. Приходилось не раз объяснять, что не только я, но и мои предки всегда жили в России, под самым Питером.

Нам пришлось ходить в лаптях — очень удобная обувь. Рабочие и зимой и летом носили лапти с белыми онучами из домотканого полотна. Удивительно, как это женщины успевали постоянно стирать эти онучи, ведь в семьях с детьми и хозяйством у них и без того рабо­ты по горло?

В то время меня еще не интересовали ни народная поэзия, ни народное искусство, хотя свои наблюдения о сельской жизни я, разумеется, делала, и многое из увиденного оставило неизгладимый след в моей-памяти. Тогда меня интересовала лишь литература, особенно — поэзия, которая была для меня превыше всего на свете».

Но у подруг душа рвалась домой, в Карелию. Они отправили в Беломорск, где находилось в те годы ка­рельское правительство, заявление с просьбой вызвать их для работы в школе. Ответ пришел положительный. Но пока девушки оформляли свои выездные документы, финны уже оставили Петрозаводск. Унелма с Анной в июле 1944 года приехали прямо в столицу Карелии на поезде через Волховстрой — это был второй поезд, пришедший в Петрозаводск с юга.