517 Думаю, не найти ныне такого человека, кто не задавался бы подобными вопросами и не испытывал бы подобных сомнений. Тем не менее фрейдистский анализ отмахивается от них как от не относящихся к делу, поскольку, согласно этой теории, всему виной преимущественно подавляемая сексуальность, которую философские или религиозные сомнения лишь маскируют. Если тщательно изучить любой индивидуальный случай такого рода, мы и вправду обнаружим специфические нарушения в сексуальной области, а также в области бессознательных побуждений как таковых. Фрейд видит в наличии этих расстройств объяснение психического расстройства в целом; его интересует только каузальное истолкование сексуальных симптомов. Он полностью игнорирует тот факт, что в некоторых случаях предполагаемые причины невроза присутствовали, но не оказывали патологического воздействия до тех пор, пока не произошло нарушения сознательной установки, плодом которого и явилось невротическое расстройство. Словно корабль тонет из-за течи, а команда озабочена выяснением химического состава воды, что вливается в трюм, вместо заделывания пробоины. Инстинктивные расстройства — явление не первичное, а вторичное. Когда сознательная жизнь теряет смысл и цель, человека как будто охватывает паника: «Давайте есть и пить, потому что завтра мы умрем!» Именно такое настроение, порожденное бессмысленностью жизни, вызывает беспокойство в бессознательном и заставляет насильно приглушенные влечения проявляться заново. Причины невроза лежат в настоящем настолько же, насколько они связаны с прошлым, и лишь некая фактическая причина из настоящего способна поддерживать невроз в активном состоянии. Человек болеет туберкулезом не потому, что двадцать лет назад заразился бациллой, а потому, что у него имеются активные очаги инфекции. Вопрос о том, когда и как произошло заражение, совершенно неуместен, поскольку даже подробнейшее изложение предыдущей истории не ведет к излечению от туберкулеза. То же самое верно и для неврозов.

518 Вот почему я считаю религиозные проблемы, которые оглашает мой пациент, подлинными и возможными причинами невроза. Но, относясь к ним всерьез, я должен суметь признаться пациенту: «Да, я согласен, не исключено, что Будда прав в той же степени, что и Иисус. Грех относителен, и трудно понять, как можно чувствовать себя искупленным смертью Христа». Будучи врачом, я легко признаю эти сомнения, а вот священнослужителю так поступить куда труднее. Пациент чувствует мое отношение, сходное с пониманием, тогда как нерешительность священника кажется ему традиционным предрассудком и отдаляет собеседников друг от друга. Пациент спрашивает себя: «Что скажет священник, начни я рассказывать ему о болезненных подробностях моих сексуальных расстройств?» Он справедливо подозревает, что моральные предрассудки священника даже сильнее догматических предубеждений. В этой связи уместно вспомнить забавную историю об американском президенте, «молчаливом Кэле» Кулидже. Когда однажды воскресным утром Кулидж вернулся домой после недолгого отсутствия, жена спросила, где он был. «В церкви», — ответил он. «О чем была проповедь?» — «О грехе». — «И что сказал священник о грехе?» — «Что он против».