541 Мое отличие от Фрейда начинается, если говорить об истоках, с истолкования бессознательного материала. Само собой разумеется, что нельзя интегрировать что-либо в сознание без некоторой меры понимания, то есть без осознания. Чтобы сделать бессознательный материал постижимым или понятным, Фрейд применяет свою знаменитую сексуальную теорию, которая оценивает материал, выявленный в ходе анализа, прежде всего в качестве сексуальных склонностей (или иных аморальных желаний), несовместимых с сознательной установкой. В своих взглядах Фрейд опирается на рационалистический материализм конца девятнадцатого столетия (очевидным доказательством чему служит его книга «Будущее одной иллюзии»). Благодаря такому подходу возможно без особых затруднений признать — это чревато важными последствиями — животную природу человека, ибо моральный конфликт в таком случае, по-видимому, ограничивается легко предотвращаемыми столкновениями с общественным мнением или уголовным кодексом. Одновременно Фрейд рассуждает о «сублимации», под которой он понимает приложение либидо в десексуализированной форме последнего. Здесь не место вдаваться в критику этой деликатной темы, и я просто укажу, что не все, выходящее из бессознательного, может быть «сублимировано».

542 Для любого, кто по темпераменту, по философским или религиозным причинам не может принять точку зрения научного материализма, осознание бессознательных содержаний с очевидностью является серьезной проблемой. К счастью, инстинктивное сопротивление защищает нас от выводов, которые способны завести слишком далеко; часто мы довольствуемся лишь умеренным приростом сознания. Это особенно верно в случаях простых, неосложненных неврозов, или, скорее, у простых и непосредственных людей (невроз никогда не бывает сложнее, чем человек, у которого болезнь развивается). С другой стороны, люди более утонченной натуры страдают в основном от страсти к осознанию, намного превосходящей инстинктивное сопротивление. Они хотят все видеть, знать и понимать. Для этих людей ответ, полученный посредством фрейдовской интерпретации, будет неудовлетворительным. Тут готовы прийти на помощь церковные инструменты благодати, в особенности те, что вверены католическим священникам, поскольку их форма и значение исходно соответствуют природе бессознательных содержаний. Потому-то священники не только выслушивают исповедь, но и задают вопросы — даже обязаны их задавать. Более того, они вправе спрашивать о том, чем люди обычно делятся разве что с врачами. Ввиду имеющихся в его распоряжении инструментов благодати вмешательство священника не может рассматриваться как превышение компетенции, поскольку он вполне уполномочен усмирять бурю, которую сам и вызвал.