620 Исходя из этого, нам, пожалуй, будет легче понять, что же случилось с Иовом. В плероматическом состоянии (или в состоянии бардо, как говорят тибетцы[697]) наблюдается совершенная игра мировых сил, но с началом творения, то есть с разделением мироздания на последовательности пространственных и временных событий, все принимается как бы тереть и толкать друг друга. Укрытый пологом отцовской мантии, Сатана немедленно начинает вносить поправки, то к лучшему, то к худшему, тем самым порождая осложнения, которые, по всей видимости, отсутствовали в исходном плане Создателя, а потому вызывают изумление. Бессознательные твари, будь то животные, растения или кристаллы, функционируют, насколько нам известно, удовлетворительно, однако выясняется, что с человеком постоянно что-то не так. Поначалу его сознание почти не превосходит уровня животного, а потому и его свобода воли проявляется в крайне ограниченной степени. Но Сатана им интересуется и на свой лад экспериментирует с ним, подбивая на неуместные проступки, а его ангелы учат человека наукам и искусствам, прежде относившимся к исключительному ведению совершенной плеромы. (Уже в ту пору Сатана заслуженно носил имя Люцифера!) Странные, неожиданные выходки людей возбуждают гнев Яхве, втягивая божество в дела собственных созданий. Божественное вмешательство всякий раз оказывается настоятельной необходимостью, причем неизменно обеспечивает — прискорбным образом — лишь мимолетный успех; даже драконовская мера наказания, утопление всего живого (за исключением избранных), чего, по мнению стародавнего ученого Иоганна Якоба Шойхцера, не избежали и рыбы, как показывают окаменелости, приносят разве что кратковременный результат. Творение ведет себя словно зараженное. Яхве же, как ни удивительно, всегда ищет первопричину происходящего в людях, которые, очевидно, не желают повиноваться, но никогда не винит своего сына, отца всех трикстеров. Столь ошибочная установка попросту не может не усугубить его и без того раздражительный нрав, так что страх Божий людьми повсеместно воспринимается в качестве принципа и даже отправного пункта всяческой мудрости. Пока человечество под столь жестким управлением норовит расширить свое сознание через обретение толики мудрости, то есть прежде всего осторожности или предусмотрительности[698], историческое развитие явственно дает понять, что сразу же после дней творения Яхве откровенно упустил из виду свое плероматическое сосуществование с Софией. Место последней занял завет с избранным народом, которому тем самым была навязана женская роль. В ту пору «народ» воплощало патриархальное мужское общество, в котором женщина занимала второстепенное положение. Брак Бога с Израилем был поэтому делом сугубо мужским, в чем-то схожим с основанием греческих полисов, происходившим приблизительно одновременное с этим. Подчиненное положение женщины было неоспоримым. Женщина считалась менее совершенной, чем мужчина, что доказывала восприимчивость Евы к нашептываниям змия в раю. Совершенство являлось пределом стремлений мужчины, а женщина признавалась от природы склонной к обретению полноты натуры. Фактически и сегодня мужчина лучше и дольше выдерживает состояние относительного совершенства, как правило, не подходящее для женщин и даже для них опасное. Стремясь к совершенству, женщина забывает о восполняющей его полноте, каковая, сама по себе несовершенная, образует столь необходимый противовес совершенству. Если полнота всегда несовершенна, то совершенство всегда неполно, а потому является безнадежно стерильным конечным состоянием. «Ex perfecto nihil est» («Совершенство бесплодно»), говорили древние учителя, а вот imperfectum (несовершенное), напротив, несет в себе зародыш собственного улучшения. Перфекционизм неизменно упирается в тупик, а полноте недостает выбора ценностей.