Искусство отдыха и утешения — самая неразработанная область нашей духовной жизни. Человек не может жить в постоянном напряжении. Духовное усилие требует разрядки, нуждается в передышке, в отдыхе и отраде. Мне кажется, у нас на Руси так пьют именно из-за того, что не умеют отдыхать, не знают, как это делается, не видели, как можно иначе потратить свободное и праздничное время. Надо учиться. Надо создавать культуру красивого и полнокровного отдыха, в котором было бы место и спорту, и танцам, и театральному дурачеству, и розыгрышу, и другим «мирным забавам», которые позволяют человеку отдохнуть, выпустить пар накопившихся эмоций, стряхнуть удушливый пафос трудовых будней, просто побыть ребенком.

Чтобы снова почувствовать себя ребенком, не обязательно превращаться в животное. Но свою меру отдыха, свой тип правильного и полезного утешения надо найти самому. Не каждому по душе шумные развлечения. Для кого-то безмолвие и безлюдье и есть подлинный отдых. Только опытом, путем проб и ошибок можно найти свой стиль и образ праздничной передышки.

Почему Господь не бережет нас? Как возможно, что после благодатного пощения и причастия впадают христиане в настоящие ямы страстей? Почему Бог позволяет нечистым мыслям, соблазнам и привычкам брать в плен христиан?

Потому что Он — Отец. Потому что Бог нам доверяет. Он дает нам возможность проявить себя, раскрыться в сопротивлении своим страстям. Ведь только в борьбе и активном противодействии можно узнать себя, «найти свои берега», почувствовать свои силы, познакомиться с собой.

Много хлеба бывает и на ниве бедных, — говорит премудрый Соломон, — но некоторые гибнут от беспорядка (Притч. 13: 24). Правильно отдыхать и праздновать — важнейший навык, развитый у людей, которые научились «жить по порядку». Ни пост, ни праздник, ни внезапные испытания не способны выбить их из седла.

Нет ничего необычного в том, что искушения продолжаются и после окончания поста. Так бывает не только на праздники. И после причастия или горячей искренней исповеди, хорошего дела, успешно выполненного проекта тоже случаются искушения. И это не привилегия людей церковных. Дело даже не в том, что за нами охотится нечистая сила. Боюсь, мы даже им и не интересны вовсе, потому что все делаем сами.

Речь идет об универсальной закономерности. Опытные люди знают, что успех выводит человека на новый уровень, а значит, несет в себе новые, незнакомые испытания. Поэтому мудрые люди, думая о результате, всегда готовятся не только к поражению, но и к испытанию успехом.

Так бывает и в духовной жизни. Если пост прошел благополучно и утешительно, жди подвоха, будь готов к испытанию и опасности. Так устроен мир. И относиться к его вызовам надо с благодушием спортсмена. Михаил Шолохов признавался, что в начале войны пережил душевный подъем, связанный не только с патриотическими чувствами, но и с азартом к схватке. Он восхищался достижениями немцев, особенно в военной промышленности, видел в Германии достойного противника, с которым даже как-то интересно и почетно помериться силами.

Так надо относиться и к вызовам жизни.

И смотреть веселее.

И чаще петь песни.

И не забывать о друзьях.

И не лишать себя утешений.

Бог создал человека для радости. И чем Он виноват, если ты за свою жизнь, освоив много наук, напитав ум знаниями, так и не освоил самой главной из наук — науки радости? Счастлив тот, кто найдет учителя, который научит его важнейшему из искусств.

Модный грех

Модный грех

Румяный парнишка, опустив глаза, с трудом подбирает слова на исповеди:

— Батюшка, я согрешил… нравственностью.

— Это как?

— Ну, мне девочка одна нравится.

Вот так история! Грех нравственности! Чего только не услышишь!

Мне этот разговор вспомнился, когда я, завернувшись в ворованный плед, размышлял об унынии.

Чаще всего, когда человек кается на исповеди в унынии, повторяется история румяного паренька: в известное слово впихивается чуждое ему значение. Нравственность — это некие этические нормы, правила поведения, нрав, стиль жизни и деятельности, который выдает во мне достойного человека. А симпатия к девочке — это не грех, хотя сама ситуация влюбленности всегда бывает проверкой на нравственную зрелость.

Мальчика сбило хорошее русское слово. Что уже говорить о взрослых, которых сбивают с толку славянские выражения. В покаянном каноне кающийся укоряет душу: «почто… блуд и гордость гониши». Русский глагол «гнать» предполагает определенный падеж существительного: например, гнать от себя кого-то, что-то. Славянский текст, услышанный русским ухом, некоторых вводит в заблуждение, потому что на самом деле говорит о том, что душа гоняется за блудом и гордостью, ищет греха, а не гонит его от себя. Надо всегда помнить о церковном двуязычии. Мы постоянно находимся на пересечении русского и славянского, и забвение этого факта чревато неожиданными сюрпризами.

Преподаватель семинарии рассказывал, как на экзамене по Новому Завету некий заочник весьма убежденно доказывал ему, что Савл по дороге в Дамаск услышал:

— Савл! Савл! Что ты гонишь на Меня?

Вот и с унынием похожая история. Уныние входит в восьмерку классических страстей, или смертных грехов. В чем мы каемся, когда исповедуемся в грехе уныния? Главным образом, в печали и утрате интереса к жизни. Иногда уныние с трудом отличают от «безвременной печали», и, кладя поклон на молитве Ефрема Сирина, мы просим об избавлении от липкого и изнуряющего дурмана депрессии. Однако есть сомнения. Правильно ли мы понимаем молитву святого Ефрема? О том ли мы просим, о чем просил святой автор?

«Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми».

В греческом оригинале на месте славянского «уныния» в молитве Ефрема Сирина стоит греческое слово «пэриэргия» с корнем «эрго» — «дело». Со словом «эргон» связан и другой термин из молитвы святого Ефрема. Мы переводим его как «праздность», а в греческом тексте стоит «пнэвма аргиас». «Аргиа» образовалось от присоединения приставки «а» к существительному «эрга» — «без-делие».

«Пэриэргия» — это излишний труд, излишнее любопытство, суета, суматоха, сумятица. Происходит от глагола «пэриэргазомэ» — делать что-либо лишнее, бесполезное, заниматься пустяками. Другими словами, «пэриэргия» — это скорее не уныние как депрессивное состояние, а пустоделие, убийство времени, пустое времяпрепровождение.

И это еще не все. Наше любимое «празднословие» тоже имеет тесные связи с «деловым» словом «эргон». По-гречески наше «празднословие» звучит как «аргологиа» — «без-дельная речь», то есть разговор не по делу, пустой разговор, пустословие.

Предположу, что греческое «филархиа», то есть «любоначалие» — а это точнейшая калька греческого слова, — попросилось в эту строчку молитвы благодаря фонетической созвучности с остальными страстями — «пнэ́вма арги́ас, периэрги́ас, филархи́ас кэ аргологи́ас мэ ми дос».

В аскетическом словаре есть еще одно слово, которое переводится славянским «уныние», это «акэди́я» — беззаботность, небрежность, «отвязанность». «Кэдос» — забота, попечение, печаль; печаль по умершему. Обратите внимание, что приставка «а» отрицает — что? — печаль — «акэди́я» — «без-печалие». То есть совершенно очевидно, что «уныние» не тождественно депрессии и «безвременной печали».

«Кэдэво» — «заботиться», «иметь попечение»; а также — «хоронить» и, совершенно неожиданно, — «выдавать замуж». (Никакого отношения это слово не имеет к кедам, которые названы так по банальному обстоятельству: латинское pes, pedis — «нога» внезапно «увели» конкуренты, пришлось менять первую букву, так и появилась марка Keds.)

Вот как затягивают слова. Вывод такой: наши славянские предки просили в молитве святого Ефрема избавления от пустого времяпрепровождения, от беспорядка в жизни, от «жизни не по порядку». Русское «уныние» совсем не то, что его славянский омоним. В русском языке «уныние» — безнадежная печаль, гнетущая скука. Есть знаменитое стихотворение Баратынского, которое так и называется «Уныние»:

Того не приобресть, что сердцем не дано;

Не вспыхнет жизнь в крови остылой;

Одну печаль свою, уныние одно

Способен чувствовать унылой!

Это блестящее описание депрессии. Но никакого отношения не имеет к славянскому «унынию». Как перевести слово «депрессия» на славянский? Видимо, «безвременная печаль», «отчаяние», но никак не «уныние». В славянском «унынии» акцент делается на безделии и беспорядке в жизни. В русском — на том, что является скорее следствием «жизни не по порядку».

Славянское «уныние» — это развитая и запущенная лень. Подвижники даже говорят об особом бесе, ответственном за это состояние. У Евагрия Понтийского это «утренний бес» (видимо, Евагрий был «совой»), у преподобного Кассиана и у Лествичника — «полуденный». Кстати, Лествичник изящно называет уныние «тричасен трепет».

Уныние — это «жизнь не по порядку», которая и вызывает скуку, мечтательность, саможаление и в конечном итоге просто распущенность и разврат, какие бы формы они ни приобретали.

Вот одно из классических описаний типичного уныния по версии преподобного Нила Синайского:

«Унылый, читая книгу, часто зевает и клонится ко сну, потирает лицо, тянется, поднимает руки и, отворотив глаза от книги, пристально смотрит на стену; обратившись опять к книге, почитает немного, переворачивает листы, любопытствует видеть конец слова, считает страницы, делает выкладку о числе целых листов, охуждает почерк и украшения — и наконец, согнув книгу, кладет под голову и засыпает сном не очень глубоким, потому что голод начинает уже тревожить его душу и заставляет позаботиться и о себе» [4].