Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий,

причастника мя приими!

Не бо врагом Твоим тайну повем,

ни лобзание Ти дам, яко Иуда,

но яко разбойник исповедаю Тя:

помяни мя, Господи, во Царствии Твоем!

Стоя перед Чашей, мы спрашиваем себя: кто я — Иуда или благоразумный разбойник? Выбор невелик. Не могу сравнить себя ни с кем из святых. Не смею. Ни на что не претендую. Ведь я скорее разбойник. Мелкий, конечно, трусливый. Но злодей. Разбойник мне ближе. Найдется ли во мне его благоразумие? Вздыхаю. Молчу.

Вечерняя служба этого дня тоже не на своем месте. Церковные часы бегут вперед. Вечером в святой Четверг мы совершаем утреню Великой Пятницы. Утреню — утренний подвиг созерцания Пасхи Крестной. Полюбилась мне эта служба еще до того, как я впервые на нее попал. В детстве я несколько раз видел старушек, которые с трогательной нежностью несли домой зажженную свечечку. Движения осторожные — не потревожить огонек, прикрывали его ладошками, самодельными абажурами или прятали в бутылочные фонарики. Какие у них были просветленные лица! Мне кажется, что именно после этой службы у христиан самые добрые лица. Служба святых огней!

На утрене вспоминаются события утра и дня Пятницы Страстной седмицы. Можно было бы назвать это реконструкцией, потому что двенадцать отрывков из Евангелий, которые читаются на утрене, восстанавливают в деталях шаг за шагом весь Крестный путь. Однако это не реконструкция.

У церковного богослужения свое время и свой опыт пространства. Созерцание Пасхи Крестной на церковной службе переносит нас туда, в жаркий и людный Иерусалим, заставляет ощущать ногами холод наборного пола лифостротона, прохладу воды из умывальной чаши Пилата, боль в глазах от солнечного света после мрака темницы, усталость от криков толпы и эмоций первосвященников, тяжесть в плечах от неподъемного дерева, которое поддерживает Киринеянин. Все это — на утрене, при зажженных свечах, под пение хора и чтение Евангелия.

Утреня начинается привычным чтением шестопсалмия и мирной ектении. А потом открываются царские врата, и священник выносит на середину Евангелие и раскрывает его перед распятием, которое стоит в этот день в центре храма. Совершается большое каждение, и читают первый отрывок. Затем идет череда песнопений, которые названы в Триоди антифонами. Каждый антифон — глубокое богословское размышление над прочитанным Евангелием, настоящее богомыслие Креста!

Один из самых древних, антифон пятнадцатый, обычно поют при полном молчании церкви. Поет или дьякон, или один из певцов. Его можно петь и самому, потому что это все тот же напев шестого гласа:

Днесь висит на древе,

Иже на водах землю повесивый!

Венцем от терния облагается,

Иже ангелов Царь!

В ложную багряницу облачается,

Одеваяй небо облаки!

Заушение прият,

Иже во Иордане свободивый Адама!

Гвоздьми пригвоздися — Жених Церковный!

Копием прободеся — Сын Девы!

Покланяемся Страстем Твоим, Христе!

Покланяемся Страстем Твоим, Христе!

Покланяемся Страстем Твоим, Христе!

Покажи нам и славное твое Воскресение!

Это молитвенное созерцание Страстей Христовых. Противопоставление, на котором строится антифон — «висит на древе — повесивший небо», «облагается тернием — Царь ангелов», — это свидетельство глубокой древности текста. Заметим важный урок: созерцание, каким бы богословски глубоким оно ни было, непременно выливается в молитвенное поклонение:

Покланяемся Страстем Твоим, Христе!

Покажи нам и славное твое Воскресение!

Церковные люди знают, что после этого антифона всегда поется седален «Искупил». В храмах с хорошим хором обычно исполняют версию композитора священника Василия Зиновьева. Красивейшая музыка!

Искупил ны еси от клятвы законныя

честною Твоею кровию,

на Кресте пригвоздився

и копием прободся,

безсмертие источил еси человеком,

Спасе наш, слава Тебе.

Однако самое ожидаемое песнопение этой службы — знаменитый светилен «Разбойника благоразумнаго». Его поют трижды. И это единственная служба в году, когда можно услышать эту красоту.

Разбойника благоразумнаго

во едином часе

раеви сподобил еси, Господи,

и мене Древом Крестным просвети и спаси мя.

И горят наши свечечки! И мы бережем их свет. Чтобы осталось на вынос плащаницы и на пасхальный крестный ход. Ночь святых огней! Сколько в ней слез и задремавшей радости! В отчаянии Иуда ищет смерти. Смелый апостол, легко хватавшийся за меч, испугался вопроса маленькой девочки и словно очнулся от страха под пение петуха. Разбойник еще не знает, что успеет в этой жизни несколько часов побыть христианином.

А мы с нежностью понесем домой огонь созерцания. Его зажгли в церкви. Он загорелся, когда все мы были не здесь, не в этом городе, не в это время. Свеча вспыхнула огнем, добытым в Иерусалиме, огнем, пронесенным по улицам древнего города, когда камень его стен еще стоял на камне. От крыльца Пилата до смрадных залов Ирода, от площади судилища до двора озверевших солдат, вдоль по улице — прочь из душного города к омертвевшей горе, последнему приюту тех, кому не нашлось на земле места.

Мы прошли этот путь с трепетным огнем в руках.

Огонь — свидетель. Огонь — сотаинник.

Пусть он поселится в моей домашней лампаде, пусть он горит о том, что видел.

Великая Пятница. Исповедь Бога

Великая Пятница. Исповедь Бога

На вечерне Великой Пятницы заканчивается чтение Книги Иова. Богослужение этого дня пронизано каким-то созерцательным оцепенением, умышленной сдержанностью чувств и образов. Мы ничего не просим, не высекаем из себя слезы, не сокрушаемся о своем. Сегодня — все о Нем, все Его, все Им.

Многострадальный Иов, судившийся с Богом за свои несчастья, наконец получил все ответы. Читаем книгу и не можем понять, что такого сказал Бог, что Иов вдруг успокоился? Внимательно вчитываемся в «исповедь Творца» и ничего не понимаем: какая идея так поразила Иова, что он «отозвал свой иск против Бога»? Вся речь — описание стройного космоса, изложенное в форме вопросов, порой весьма ироничных. Такое чувство, что они оба — Бог и Иов — просто присели рядом где-то на утесе и поговорили о том, что было у них перед глазами. И дело не в предмете разговора, а просто им надо было побыть вместе. Так бывает у людей — им нужно не отношения выяснять, а просто посидеть рядышком, подержаться за руки.

Иову нечего было терять. Именно таким людям есть о чем поговорить с Богом. Тот, у кого больше ничего не осталось, готов принять «исповедь Бога». Но Иов не верит, что это вообще возможно:

Ведь не человек Он, как я, чтоб ответить Ему,

чтобы вместе нам предстать на суд.

Между нами посредника нет,

чтоб руку возложить на обоих нас.

Иов 9: 32–33

И вот они вместе «на утесе». И пытливый страдалец говорит совсем другое:

Только слухом я слышал о Тебе,

ныне же глаза мои видят Тебя, —

сего ради отступаюсь

и раскаиваюсь во прахе и пепле.