Ликующий Иерусалим стал городом предательства. Не нашлось в нем места для Царя. Поэтому при торжественном входе не касались стопы Спасителя той земли, которая отказалась носить Его. Христа приютил ослик.

Не своими пречистыми ножками Христос входил в Иерусалим. На этой древней дороге не осталось Его следов, только смиренный отпечаток медлительной поступи сына ослицы. Не пришел, а приехал, был принесен. Люди падали ниц, жарко восклицали, стелили одежды. Дети ломали ветви, рвали цветы и щедро бросали перед Благословенным. Они встречали Победителя смерти. Был всеобщий подъем, много надежд. Лазарь — ожил! Тот, кто умер на глазах у всех, был погребен, чье тело тронуло необратимое тление, — воскрес и жив по-настоящему и неоспоримо.

Но понимали ли они, куда Он идет? Даже у апостолов не было идеи — что же тут происходит, что значило это воскресение Лазаря, царская встреча Христа у ворот столицы. Все утонуло в праздничном ликовании. Мы сейчас понимаем, что воскрешение Лазаря было прообразом всеобщего воскресения, участниками которого будем однажды мы все, но для современников и соплеменников Христа эта было одно из чудес, только, может быть, более яркое, чем остальные, но — ничего чрезвычайного.

Христос — чудотворец, и все это знают, а чудотворцам совершенно естественно творить чудеса, иначе и быть не может. И вот Господь садится на осленка и едет навстречу смерти и страданию, зная о предательстве — не только Иудином грехе, — все разбегутся, а народ этот, так пламенно Его приветствовавший, будет плевать Ему в лицо, требовать распятия, смеяться над Его нечеловеческим страданием. И все это очень скоро. Всего-то через несколько дней после этого грандиозного входа в Иерусалим.

Но Господь приемлет эту честь от своих будущих предателей и мучителей. Приемлет с благодарностью, слишком зная непостоянство сердца человеческого. Для нас эти вербочки, которые мы с такой радостью приносим в храм, за которые с такой надеждой держимся, не только знамение победы, но и знак снисходительности и всепрощения.

Наши сердца непостоянны. Наши мысли нетверды, а намерения изменчивы. Мы предаем Бога так часто, так привычно. Каемся, просим прощения и снова хватаемся за вербочки, как дети, в восторге и надежде выкрикивая имя Божие, но потом снова предаем, сами участвуем в распятии Христа своим малодушием и болезненной страстностью. А Господь все равно принимает от нас это приношение, зная непостоянство наших сердец, зная нетвердость наших нравов, — принимает без укора, с благодарностью и благословением.

А потому верба — это еще и символ не только Божественной, но и человеческой снисходительности, всепобеждающей доброты: если нас Господь прощает и принимает от нас даже малые крупицы добра, без укора и суда, так и нам следует подражать Богу милосердия, принимая своих близких и снисходя к ним, замечая и отмечая с благодарностью, может быть, самые незначительные зерна добра и доброты в жизни тех, кто, кажется, совсем отказался от всего доброго и святого, «снисходя к ним любовью», целуя их радостные ладошки.

Пасха Крестная

Пасха Крестная

Великий Понедельник. Умный свет тишины

Великий Понедельник. Умный свет тишины

Страстная седмица — Пасха Крестная. С вечерней службы Вербного воскресенья мы уже вступаем в Пасху. Пасха началась Великим Понедельником. Пришло время созерцания Страстей и Воскресения.

Первый день Страстной седмицы вводит нас в самое сердце пасхального богомыслия. Все предыдущие недели поста готовили нас к этому опыту, и первое, что мы должны сделать, войдя в Пасху Крестную, — настроить зрение.

Особенность оптики Пасхи Крестной — утренний свет, тишина зари. Утренний свет и утренняя тишина. Шесть дней Пасхи Крестной так насыщены событиями и образами, что кажется совершенно невероятным охватить все это богатство смыслов. Но если мы внимательно вслушаемся и всмотримся в ход событий, вдруг откроется, что все это совершается при одном и том же освещении. Будто это утро, растянувшееся на семь дней. Даже в сердце мрака — пленения Христа, несправедливого суда и пыток — не покидает нас чувство, что освещается вся картина тихим светом раннего утра.

Утренний свет. Утренняя тишина.

Православный молитвослов открывается советом «истрезвиться, восстав от сна»: «Посем постой мало молча, дондеже ути́шатся вся чувства». Утро Страстной седмицы тоже начинается воспитанием чувств и зрения, требованием «очистить смыслы»: «Приидите убо и мы очище́нными смыслы сше́ствуим Ему и сраспне́мся».

Что значит «очистить смыслы» и настроить зрение?

Мы вступаем в пору смиреннейшего созерцания Страстей и Воскресения. Особенностью молитв и песнопений этого периода является то, что чем ближе мы к Пасхе, тем меньше нас в нашем созерцании. Внимательному читателю и слушателю служб Страстной седмицы бросается в глаза, что стихиры и тропари Пасхи Крестной молчаливо вытесняют, выносят за скобки нужды, прошения и историю созерцателя. В дни поста мы постоянно упражнялись в покаянии и сокрушении. Вступив в Пасху Крестную, мы настолько погружаемся в созерцание Страстей, что даже забываем просить у Бога прощения и милости. Перед нашими глазами только Пасха Крестная и Христос, идущий на добровольное страдание.

Зарница Страстной седмицы — чудные песнопения, которые поются только раз в году, только в эту пору. В первые три дня Страстей в конце утрени после чтения канона на середину церкви выходят певчие и поют невероятный по красоте светилен «Чертог Твой вижду». Поется этот светилен трижды при открытых царских вратах. В монастырях обычно исполняет эту чудесную молитву один певец при полной тишине в церкви:

Чертог Твой вижду, Спасе мой, украше́нный,

и одежды не и́мам да вниду в онь.

Просвети одеяние души моея, Светодавче,

и спаси мя.

Здесь о Свете Невечернем и — к Свету Невечернему. Если мы не просветимся Его светом, то навсегда останемся в своей слепоте. Лишь зрячий может созерцать. Но когда мы думаем о Пасхе Крестной, становится страшно — кто я, чтобы касаться своим суетным умом великих таинств? Как я посмею смотреть на Крест Твой, Господи, я — человек с нечистыми устами и нечистым сердцем? Страшно это созерцание, но нельзя мне от него отступить, ведь Сам Христос просил учеников: побудьте со Мною. Останусь, Господи, не сомкну глаз, буду смотреть Твоим светом.

Просвети одеяние души моея, Светодавче!

Вечером Вербного воскресенья совершается вечернее богослужение, на котором еще лежит печать праздника «радостных пальм». Но сразу после вечерни начинается малое повечерие с чтением канона Андрея Критского, и этим каноном мы уже вступаем в Пасху Крестную.

Обычно его читают посреди церкви, и читает самый старший в храме — епископ или настоятель. Такова честь канонов святого Андрея. И в этом каноне уже предвосхищаются главные темы для созерцания Великого Понедельника: история прекрасного Иосифа и проклятие смоковницы.

Очень жалко смоковницу, и в юности я всегда был на стороне несчастного дерева. Потом понял, что Сын плотника сделал из этого дерева такую грамотную вещь, что смоковница уже пережила всех своих современников и до скончания века будет пребывать в том неистребимом виде, который придал ей лучший среди плотников, развоплотивший ее прежде времени и подаривший ей новое воплощение в слове и образе.

Смоковница стала иконой. Смоковница превратилась в миф, обратилась в рассказ, иллюстрацию, наглядную идею, настолько плодоносную, что в ее образе усматривают и сложные идеи философии истории, и личные драмы «унылых рабов».

Судьбы ветхозаветных праведников — тоже иконы и образы. Злоключения целомудренного Иосифа мир помнит не только из сентиментальной отзывчивости, но как таинственный образ, хранившийся столетиями, чтобы однажды стать понятным, когда придет Первообраз. Иосиф — образ Христа. Праведный сновидец был предан и продан, претерпел несправедливый суд, его окровавленную одежду хранил отец, другую его одежду предъявили на суде коварные клеветники, но однажды он наследовал царство и спас свою семью от голода.

Иосиф накормил свой народ, пройдя сквозь страдания. Христос насытил Евхаристией целый мир, напитал Своей Жизнью новый народ, сделав чужих единокровными братьями. Иосиф, как смоковница, послужил своей жизнью Христу, позволил Богу превратить свою биографию в икону и притчу, прошел сквозь непонятные ему злоключения, сам превратился в рассказ, чтобы потом, через тысячу лет другие народы поняли, зачем они так берегли эту историю.

Праведный Иов — невинный страдалец, потерявший все и даже себя не сохранивший для себя. Он взывает к Богу и отчаянно спорит со своими друзьями, не понимая, почему эти беды случились именно с ним, богобоязненным праведником. Иов стал иконой Христа. Его книга читается на Страстной седмице с понедельника до пятницы как предмет созерцания таинственных образов, предрекавших пришествие Примирителя.

Все это происходило с ними, как образы; а описано в наставление нам, достигшим последних веков (1 Кор. 10: 11).

Очищаем смыслы. Утишаем чувства. Созерцаем образы.