Первая молитва, поразившая мое воображение, была «Честнейшую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим». Меня пленило пение. Не слова, не мелодия, а то, что получается, когда они живут вместе, и не только вместе, а в этом месте — как событие здесь и сейчас. Так мне открылась тайна церковного пения.

Тогда, холодным ноябрьским вечером, я впервые оказался на вечерней службе. Дьякон шел по церкви и безжалостно кадил седым ладаном из древних запасов. И вся церковь подхватила совершенно простой напев, словно все эти люди умели вдыхать и выдыхать одновременно, и «Честнейшую Херувим» было не загадочной песней, а живым дыханием церковного народа.

Что это за слова — «херувим», «честнейшую» — откуда мне знать? Но это было так красиво и так по-настоящему. Искал в молитвослове — там только припев. Стал караулить вечерние службы, чтобы записать слова и петь вместе со всеми. Так угодил на клирос, а потом и сам стал регентом, изощренным в церковной музыке. Сколько партитур переписано и перепето! Но не в них тайна «дыхания Церкви».

Мне приходилось бывать на концертах церковной музыки, самому эти концерты готовить, вести, исполнять. Хоровой концерт — это недооцененный капитал миссионерского благовестия. Думаю, наши «знаменитейшие» (ср. Гал. 2: 2) миссионеры еще не распробовали эту перспективнейшую форму проповеди. Все еще впереди.

Однако ни один концерт не в состоянии раскрыть то самое главное, что есть в церковном пении. Самый изысканный концерт — лишь бледная тень тайны, которая раскрывается во время церковной службы.

Пение — неповторимое богослужебное событие. Его нельзя воспроизвести. Его нельзя передать и пересказать. Никакие концерты и прямые трансляции не дают опыта личного присутствия, участия в богослужении самим дыханием и кожей. Именно поэтому надо искать вовлечения в пение всего церковного народа. Петь должны все. Если дышишь воздухом церкви, вдыхаешь кислород богослужения — пой со всем народом Божиим «единым сердцем и едиными устами».

Этот опыт невозможно повторить на концерте или в записи. В церковную службу нужно погрузиться целиком — не только умом и сердцем, но кожей и дыханием. Церковная служба — погружение в событие. Поэтому люди церковной культуры не могут усидеть дома, когда в церкви происходит что-то настоящее и неповторимое. Бабушки на двух палочках, хлопотливые мамаши, беспечные студенты, измученные бизнесмены — бросают все, чтобы не упустить то, что неповторимо.

Есть церковные службы, которые совершаются только раз в год. Служба Благовещения — особый случай. Это богослужение повторяется не раз в год, а порой раз в десять лет. Дело в том, что Благовещение приходится на самую интенсивную пору богослужебной жизни Церкви. Этот праздник «ходит» от третьей недели Великого поста до среды Светлой седмицы — время настолько необычных служб, что любое из сочетаний богослужений дает неповторимый рисунок устава.

Как совершать богослужение, если Благовещение пришлось на Страстную пятницу? А если оно случилось в Вербное воскресенье или Мариино стояние? Все эти тонкие вопросы описаны в особых главах Типикона, которые иногда называются Марковыми главами. Это забота и радость уставщиков. И есть такие любители, которые просто искрятся радостью, предвкушая игру в драгоценный бисер Типикона.

Нужно ли нам помнить все эти нюансы? Нет. Это забота «крылошан». Но есть вещи, без которых церковному человеку никак не обойтись. Собственно это и делает нас церковными людьми. Богослужение — неповторимое событие. Оно требует полной вовлеченности, активного участия каждого из нас.

Служба Благовещения — это океан лазоревого сияния. Чистая Дева встречает Архангела, и все это происходит на наших глазах, в нашем присутствии. И эта вовлеченность не только созерцательная, не только интеллектуальная. Мы реально стоим в той горнице, где Чистая Голубица принимает небесного гостя. И в этот день и привычный канон, и обычное величание праздника — все необычно, все неповторимо.

Канон праздника — разговор двоих — небесного жителя и Той, что честнее любого из граждан неба. Мы повторяем за ними, мы честно подслушиваем. И не знаем, как прославить Чистую. Не умеем. Поэтому на величании просто повторяем слова Архангела, и не говорим, а поем, потому что это нельзя не петь. Невозможно не петь там, где все превращается в музыку. Кажется, от одного взгляда на образ Богородицы все обретает голос и начинает петь! Кто мы такие, чтобы удержать эту музыку? Даже в своем сердце.

Кем надо быть, чтобы осмелиться говорить о Благовещении? Кто может себе это позволить? Кто я такой, чтобы богословствовать о Чистой? Мы простые люди. Мы несовершенны. Может, нам страшно говорить и мы знаем немощь наших слов? Но мы можем петь, потому что в этот день — все поет. Посмотрите на икону Благовещения. Она полна неудержимой музыки.

Воззрение на Пречистый лик Девы каждого делает музыкантом, певцом и композитором. Надо ли сдерживать сердце там, где сдержаться невозможно? Кому нам петь, кого прославлять, если не Пречистую?

Одним сердцем, одними устами, одним дыханием.

Честнейшую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим!

Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!

Леденцы для Лазаря

Леденцы для Лазаря

Лазарева суббота — один из самых утешительных дней поста. Может быть, самый утешительный. Потому что самый последний. Этим днем, действительно, заканчивается Великий пост.

Возвеселитесь упостившиеся, возликуйте уговевшиеся!

Отрада — постникам! Амнистия — говельщикам!

Пасха грядет! Пасха у дверей!

И это воистину так. Во-первых, закончились положенные сорок дней пощения, и в канун субботнего дня в храмах поют стихиру византийского императора Льва Мудрого на восьмой глас — напев, который к концу поста все уже выучили:

Душеполезную совершивше Четыредесятницу,

и Святую седмицу Страсти Твоея

просим видети, Человеколюбче,

еже прославити в ней величия Твоя,

неизреченное нас ради смотрение Твое,

единомудренно воспевающе:

Господи, слава Тебе.

Даже мудрому императору хорошо от мысли, что пост позади, Четыредесятница завершена, а впереди сияет огнями Пасха Крестная и Пасха Воскресения. Об этом он и просит: чтобы Господь дал силы «увидеть Святую седмицу Страсти».

Но прежде седмицы Страстей укрепил Господь каждого историей Лазаря четверодневного. Невероятнейшее событие! Воскрешали пророки, подымали из мертвых и до Христа. Но обратить вспять тление — кому это под силу?

Вечером в пятницу, накануне Лазаревой субботы, в храмах читают изумительный канон на повечерии святого Андрея Критского. Постом мы не раз слышали его стихиры и каноны, а об этом знают лишь знатоки и ценители. Большой канон. Полновесный. Это поэзия восторга перед чудом воскрешения Лазаря:

Кто виде, кто слыша, яко воста человек мертвый смердящий?

Илия убо воздвиже и Елисей!

Но не от гроба!

Но ниже четверодневна!

За шесть дней до Пасхи Христос приходит к пещере, где был похоронен Лазарь. Его останавливают: Господи! Он уже четвертые сутки во гробе! Уже смердит! Как можно открыть этот гроб? Но покоряются, и слышат слово со властью: «Лазаре, гряди вон!»

Мои ученики из воскресной школы очень любят этот праздник. У нас была традиция приходить в этот день в церковь, чтобы послушать «Лазаря». Мой хор всегда пел на Лазареву субботу произведение композитора Шорина «Прежде шести дней бытия Пасхи» — красивейший концерт по запричастном стихе. Там есть дуэт сестер Лазаревых — Марфы и Марии, а в конце — соло баритона, который пропевает слова Христа, завершающиеся троекратным «Лазаре! Гряди вон!». Из-за хронического отсутствия злодея-солиста эту часть приходилось петь мне, псевдобаритону. Получалось не очень убедительно, но дети всю службу ждали и нетерпеливо заглядывали на клирос: ну когда уже? И как они потом радовались, когда слышали это ликующее «Лазаре! — Лазаре! — Лазаре! Гряди вон!». Отчего всегда так хорошо, как пропоешь этот концерт? Не знаю до сих пор. Видимо, в самой службе есть нечто такое утешительное и переполненное жизнью, что хватает этой радости и ликования потом надолго.

Облачение в этот день — белое. По настроению праздника. Еще и потому, что в этот день в Древней Церкви крестили оглашенных. Прислушайтесь: будут петь «Елицы во Христа крестистеся» вместо «Святый Боже». Это и есть след древних крещальных литургий.

Вечерняя служба уникальна. После чтения кафизмы вдруг неожиданно открываются царские врата и священник в торжественном облачении совершает каждение всего храма под пение воскресных припевов «Ангельский собор удивися». А ведь это — пасхальное песнопение! И это еще не все отголоски Пасхи! После каждения весь храм вдруг запевает «Воскресение Христово видевше». Разве не Пасха? Разве не переполняют чувства, не накрывает волной от предвкушения невечерней радости?

В XIV веке византийский историк Никифор Ксанфопул написал целый свод наставлений для Триоди. Называются эти тексты «Синаксари», то есть собрания, сборники. Ксанфопул собрал сведения из разных источников и поместил их в Триодь. Эти синаксари есть и в наших Триодях, хотя читать их не самое простое занятие. Но синаксарь в субботу Лазареву я люблю за некоторые подробности о жизни друга Христова, который, согласитесь, был самым необычным из учеников Спасителя.