– Да, – солгал доктор.

Что его удивило, так это то, насколько он не был удивлен исповедью иезуита. Доктор был расстроен, не понимая почему; Фаррух испытывал сильную тревогу, не зная ее причины.

Но самолет стал выруливать на взлетно-посадочную полосу, и одного его грохота было достаточно, чтобы Мадху запаниковала; она сидела через проход от доктора Даруваллы и миссионера и теперь захотела пересесть к доктору. А Ганеш, устроившийся в кресле у окошка, был счастлив. Замешкавшись, Мартин Миллс поменялся местами с Мадху – иезуит сел рядом с восхищенным мальчиком, а девочка-проститутка проскользнула через проход в кресло рядом с Фаррухом.

– Не бойся, – сказал ей доктор.

– Я не хочу в цирк, – сказала девочка; отвернувшись от окошка, она смотрела вниз, в проход.

Она была не одинока в том, что летела первый раз в жизни; похоже, для половины пассажиров это было внове. Впереди поднялась рука, чтобы настроить струю воздуха над головой, и тут же еще тридцать пять рук занялись тем же. Несмотря на неоднократное объявление, что ручную кладь следует разместить под сиденьями, пассажиры продолжали запихивать свои тяжелые сумки наверх, на полки, которые, по словам бортпроводника, предназначались для головных уборов, хотя таковых было лишь несколько на борту. Возможно, виной тому была большая задержка с вылетом, но в салоне было много мух – они относились с абсолютным равнодушием к перевозбужденным пассажирам. Кого-то уже рвало, хотя они еще не взлетели. В конце концов «боинг» оторвался от земли.

Колченогий мальчик верил, что он может летать. Ему представлялось, что это он поднял самолет в воздух. Маленький нищий, если ему скажут, будет ездить верхом на львах; он будет сражаться с тигром, подумал доктор Дарувалла. Вдруг доктор испытал страх за калеку! Ганеш будет подниматься на вершину купола на все восемьдесят футов над ареной. Возможно, в порядке компенсации за его бесполезную ногу у мальчика были исключительно сильные руки и пальцы. Какие инстинкты защитят его? – подумал доктор, ощущая, как под его рукой дрожит Мадху; она стонала. Фаррух чувствовал грудью биение сердца в ее маленькой груди.

– Если мы разобьемся, то сгорим или разлетимся на мелкие кусочки? – спросила девочка, чуть не касаясь ртом его горла.

– Мы не разобьемся, Мадху, – сказал он ей.

– Вы не знаете, – ответила она. – В цирке меня могут съесть дикие животные или я могу упасть сверху. А что, если они не смогут меня обучить или станут меня бить?

– Послушай… – сказал доктор Дарувалла. Он снова был отцом. Он вспомнил своих дочерей – их кошмары, их ссадины и ушибы и их худшие дни в школе. Их ужасных первых бойфрендов, которых не исправило бы никакое искупление грехов. Но то, что ждало эту плачущую в его руках девочку, было серьезней. – Попробуй взглянуть на это с другой стороны, – сказал доктор. – Ты убегаешь… – Но, кроме этого, он больше ничего не смог сказать; он знал только то, что она убегает, а не то – зачем и куда. Из пасти одной смерти – в пасть другой… Надеюсь, что не так. Это все, о чем подумал доктор.