– Со мной что-то случится, – ответила Мадху.

Чувствуя на шее ее горячее частое дыхание, Фаррух вдруг понял, почему гомосексуальные признания Мартина Миллса так огорчили его. Если близнец Дхара боролся со своими сексуальными наклонностями, то что же делал Джон Д.?

Доктор Дункан Фрейзер убеждал доктора Даруваллу, что гомосексуализм был скорее вопросом биологии, нежели условий жизни. Фрейзер однажды сказал Фарруху, что существует пятидесятидвухпроцентная вероятность того, что однояйцовый близнец гея тоже будет геем. Кроме того, друг и коллега Фарруха доктор Макфарлейн убеждал его, что гомосексуальность нельзя исправить – она неизменна. («Если гомосексуальность – это осознанный образ действий, то каким образом она оказывается врожденной?» – говорил Мак.)

Но расстроила доктора даже не внезапная мысль о том, что Джон Д. также может оказаться гомосексуалистом, а скорее воспоминание об отчужденности Джона Д. в годы его скрытой от глаз швейцарской жизни. В конце концов Невилл, а не Дэнни должен был быть отцом близнецов! И как характеризует меня то, что Джон Д. ничего мне не сказал? – спросил себя доктор.

Инстинктивно (как если бы она была его любимым Джоном Д.), Фаррух обнял девочку. Как он сообразил позже, Мадху сделала только то, что ее учили делать, – она обняла его в ответ, неприлично вильнув всем телом. Это потрясло его – он отстранился, когда она начала целовать его в шею.

– Нет, пожалуйста… – начал он.

Затем с ним заговорил миссионер. Ясно, что Мартин Миллс пришел в восторг оттого, что колченогий мальчик наслаждается полетом.

– Взгляните на него! Держу пари, что он попытается пройтись по крылу самолета, если мы скажем ему, что это безопасно!

– Да, держу пари, что так и будет, – сказал доктор Дарувалла, не отрывая взгляда от лица Мадху.

Страх и растерянность девочки-проститутки были зеркалом чувств Фарруха.

– Чего вы хотите? – шепнула ему девочка.

– Нет, не то, что ты думаешь… Я хочу, чтобы ты убежала, – сказал ей доктор.

Эти слова ничего для нее не значили, и она не ответила. Она продолжала в упор смотреть на него; в ее глазах застыли доверие и замешательство. Уголки ее губ кроваво окрасились, рот ее заполонила неестественная краснота – Мадху снова жевала паан. На шее Фарруха, около горла, где она поцеловала его, осталось яркое пятно, будто укус вампира. Он коснулся этой отметки, и кончики его пальцев тоже окрасились. Иезуит увидел, что Фаррух смотрит на свою руку.

– Вы порезались? – спросил Мартин Миллс.