Всё это и излагал в стихах походный летописец, ибо желал подивить мир благородным деянием и тем самым приобщиться к великим подвигам героев. Никому прежде во всей Середине Земли не доводилось свершать и зреть подобное да ещё излагать стихом анналы истории.

Летописец трудился, взирая на себя, как в зеркало, в золотой слиток слезы, изронённой святыней варваров, и сетовал на то, что приставшие песчинки сирийской пустыни делают его рябым, словно переболевшим аспидной чумой, иначе именуемой оспой.

И он не слышал, как вошёл царь…

Мелькнула мысль зарезать его сразу, не слушая оправданий, и ладонь уже легла на рукоять колыча, но совсем не к месту Александр вспомнил отрочество, когда они, влекомые стихией мысли, упражнялись в стихосложении. Арис игру затеял, когда каждый придумывал строку и соединял её со строкой товарища, связывая содержимое и смысл. Происходило чудо: из самых невероятных строк и впрямь слагалась лестница, из противоречий рождались истины. Всякий раз, стоя на чужой ступени, можно было сотворить свою!

Восхищённый, царевич прибежал на башню к Старгасту и предложил на пару с ним выстроить лестницу знаний. Однако волхв, взирающий на звёзды, лишь хмуро усмехнулся:

– Мне недосуг упражняться в словоблудии. Зрю вон, комета сошла с привычного круга и летит к Земле…

Каллис был и доныне упоён стихом, а царь ещё размышлял, что сделать с ним, и не мог придумать достойной казни. Однако историограф подсказал сам.

– А, государь! – воскликнул он, на миг оторвавшись от занятий. – Найди-ка мне, превеликий, рифму к слову «звенеть»!

– Цепь, – промолвил Александр. – Цепь издаёт звон.

– По смыслу верно, – возмутился историограф. – Но где же тут рифма?

Александр собрал с походного стола листы папируса.

– Рифмы нет… Но сколько звеньев и содержания!

Агема хоть взматерела и проявляла своенравие, однако улавливала ещё внутреннюю суть слова царя, ибо всё время стояла на одной ступени. В тот час же принесли цепи, два молота и заклёпки. Летописца распяли на полу, умело возложили железные путы и чуть перестарались: руки Каллиса вздулись и посинели.

Властелин Востока при свете факела прочёл его поэтический труд и позрел в воображении пылающую пирамиду в сирийской пустыне. Внук Ариса и прежде отличался образностью языка и точностью сравнений, хотя во многом подражал Гомеру. И Арис его в этом упрекал…

Папирус загорелся ярко, пожалуй, как Авеста, и, павши на распростёртого по ковру сказителя, не погас. Каллис катался и звенел цепями, стараясь сбить огонь, рычал одно лишь слово:

– Варвар! Варвар!..