Сейчас во главе их стоял матёрый волк Филота, не простивший смерти младшего брата Никанора.

Да и сам выводок за время похода подрос и превратился в переярков. Воспитанные философом, они не скалились, не обнажали отросших клыков и даже не урчали, как их вожак стаи. Однако ещё с похода к Синему морю царь замечал, как ликейцы молча поджимают хвосты и исподлобья взирают, разваливая уши, – так делают молодые матереющие волки, склонившись над добычей.

Пожалуй, целый час эта волчья свора водила его по Александрии оксианской, верно полагая, что гнев царя притупится, ослабнет и кара последует не такой жестокой.

Они уже знали, что сотворил летописец, но никто не донёс ни на пиру свадебном, ни после пира.

Заговор был налицо!

– Если в сей же миг передо мной не встанет Каллис, – негромко и угрожающе проворчал он, – всех вас предам суду.

Сам царь никого не осуждал и не казнил, тем паче своих приближённых, сохраняя македонские обычаи. Суд вершился войском и утверждался коллегией старцев, которые презирали агему и всех приближённых.

Филота и переярков это вразумило, и они скоро отыскали убогий и аскетичный шатёр историографа.

Каллис не спал, предавшись в ночные благословенные часы страсти творения. К нему снизошла муза, шептавшая в ухо строки и рифмы: он воспевал в стихах то великое, что свершил, – сожжение священных магических книг. И вновь видел перед взором сирийскую пустыню, ночь и яркое пламя среди песков. Повитые соломой свитки бычьих шкур были торжественно уложены в пирамиду, облиты горючицей – чёрной земной живицей, которую употребляли для поджогов вражьих крепостей. Историограф сам подёес факел, и, когда пламя охватило подножие, пустынный ночной ветер вздул его и устремил ввысь.

Все, кто присутствовал при этом, отступили, ибо так нестерпим стал жар. Затем послышался утробный рёв, как если бы рядом взбугало стадо волов, и вместе с ним пирамида всколыхнулась, ожила, зашевелилась. И чудилось, в сей час из шкур восстанут двенадцать тысяч быков, могучих и круторогих! Но это внутри огненной стихии лопались обвязанные вервью и распрямлялись свитки, принимая первоначальную форму. Иногда из пылающего чрева восставали высокие протуберанцы, словно на солнце, выстреливали в небо и надолго оставляли мерцающий след. А вскоре грани пирамиды стали прогибаться, опадать, и этот великий костёр обратился в долгий огонь свечи.

В последний раз Авеста освещала землю.

Когда же плоть её исчернела и рассыпалась в прах, образовав на песке рисунок глаза, взирающего в небо, из-под чёрных ресниц угольев, словно слеза, выкатилась крупная искристая капля золота. И застыла, не изменяя цвета…