Очнувшийся король начинает яростно бранить Сеффолка, который принес столь ужасное известие и тем самым причинил ему, Генриху, невыносимую душевную боль. Да уж, сообщать такому королю плохие новости – себе дороже. Маргарита старается урезонить разбушевавшегося супруга:
– За что ты нападаешь на лорда Сеффолка? Он, как и все мы, скорбит о твоем дядюшке, хоть Глостер и был его врагом. Да и мне Хамфри не был другом, но я тоже расстроена и переживаю. Если бы я могла оживить Глостера, я была бы только рада, потому что его смерть для меня – беда. Сам подумай, все знают, что я к нему плохо относилась, и теперь будут говорить, что это я его погубила. От его смерти я получу только клеветнические наветы и позорные подозрения.
Ну, что тут сказать… Об избытке ума у Маргариты этот монолог никак не свидетельствует. Вместо того чтобы говорить: «Нельзя ругать Сеффолка за известие о смерти, он не виноват, виновата судьба», она начинает оправдываться, дескать, я к смерти Глостера не причастна, мне самой эта смерть не выгодна. А кто говорит о ее причастности? Пока еще никто. Кто вообще хоть слово сказал о том, что к смерти герцога кто-то причастен? Разве было сказано, что Глостер убит? Нет, сказано только, что он найден мертвым в своей постели. Типа «сам умер во сне». Куда это понесло нашу королеву поперед батьки? Тут мне видится только два объяснения. Первое: Шекспир точно так же, как и мы, читатели, видит в Маргарите почти клиническую дуру (уж простите за резкость), и в этом случае ее слова вполне понятны. Второе: автор очень торопится и не замечает отсутствия логических связок между репликами разных персонажей. А может, и замечает, но ленится придумывать и вписывать нужные слова. Вывод остается на ваше усмотрение. Возможно, вы придумаете и третий вариант объяснения, и четвертый, и даже пятый.
– О горе мне! Несчастный дядя Глостер! – слезно причитает король.
Далее следует весьма многословный монолог Маргариты (более страницы текста), суть которого я попытаюсь изложить покороче.
– Горюешь о дяде? Лучше обо мне горюй. Ну что ты отвернулся? Не хочешь смотреть на меня? Понятное дело, ты любил только Хамфри, до всех прочих тебе и дела нет. Ты и меня не любишь. Для тебя твой дядя – свет в окошке, а на меня тебе плевать. Может, ты забыл, как я ради брака с тобой бросила родной край, бросила отца, все, что мне дорого, и потащилась к тебе за тридевять земель, плыла на корабле через пролив, рискуя утонуть? И все ради чего? Ради того, чтобы ты любил Глостера больше, чем свою законную жену. Ты был бы только рад, если бы умерла я, а не Глостер.
Шум за сценой. Входят Уорик и Солсбери. Народ теснится к дверям.
Являются, стало быть, папа и сын Невиллы, и сын, граф Уорик, с места в карьер начинает выкатывать обвинения:
– Государь, в народе пошли разговоры, что наш любимый герцог Глостер злодейски убит Сеффолком и кардиналом Бофором. Назревает бунт. Я успокоил людей, как мог, и пообещал, что им сообщат подлинную причину смерти Глостера.
– Это правда, Хамфри, Глостер скончался, – печально подтверждает король. – Но как он умер и от чего – знает только Бог. Пойди в его покои, посмотри на тело своими глазами и рассуди, какова причина смерти.
Отлично! Граф Уорик у нас, оказывается, квалифицированный судмедэксперт. Ну-ну.
– Конечно, ваше величество, я так и сделаю, – отвечает Уорик и просит своего отца остаться и побыть
Уорик уходит.
А король, в полном соответствии со своим характером, начинает молиться, обращаясь к Господу:
– Судья Всевышний, прогони от меня мысль о том, что бедного Хамфри убили! И прости, если мои подозрения ложны.
Значит, подозрения у Генриха Шестого все-таки есть. Доверчивый-доверчивый, а нос держит по ветру.
Входит Уорик, неся вместе с несколькими придворными кровать, на которой лежит мертвый Глостер.
– Подойдите, государь, и сами посмотрите на труп, – предлагает Невилл-младший. – Я уверен, что смерть славного герцога Глостера была насильственной.
– С чего ты это взял? – спрашивает Сеффолк.
– А посмотри на его лицо. Я за свою жизнь повидал немало тех, кто умер своей смертью. Их лица обычно бледные, бескровные, землистого цвета. А у Хамфри лицо темное, почти черное от прилившей крови, глаза широко раскрыты, ноздри раздуты, руки раскинуты, как будто он сопротивлялся кому-то, борясь за жизнь. Это типичная картина удушения. У меня нет ни малейших сомнений, что он убит, об этом говорят все улики.
Сеффолк изображает недоумение:
– Так кто же мог его убить? Мы с Бофором его оберегали, как велел король. Ты же не думаешь, что мы убийцы?
– Вы оба его враги, – заявляет Уорик. – И воспользовались тем, что именно вам поручили его охрану. Не думаю, что вы с ним обходились как с лучшим другом. Скорее наоборот.
Маргарита возмущена таким пассажем.
– Ты что, подозреваешь этих лордов в убийстве Глостера?
– Мадам, если вы видите окровавленного убитого быка, а рядом с ним – мясника с топором, то к какому выводу вы придете? А если в гнезде у коршуна найдут мертвого скворца, разве не очевидно, как погибла несчастная птица, даже если клюв коршуна не в крови? – витиевато отвечает граф Уорик. – По-моему, подозрения абсолютно обоснованы.
– О, лорд Сеффолк, так вы у нас мясник? А где же ваш нож? Кардинал Бофор, если вы коршун, то где ваш клюв? – ерничает королева.
–
Кардинал Бофорт, Сомерсет и другие уходят.
Интересно, почему? Бофор никак не отвечает на обвинения и молча покидает сцену. Ну, допустим, он как священнослужитель считает ниже своего достоинства участвовать в подобном разговоре. Или ему страшно, и он потихоньку ускользает. Но почему с ним уходят «Сомерсет и другие»? В сговоре, если мне не изменяет память, участвовали только четыре человека: Сеффолк, кардинал, Йорк и Маргарита. Так почему же вместе с Бофором уходит и Сомерсет? Он тоже в курсе? С ним кто-то поделился? Вопрос о том, насколько Сомерсет в курсе заговора, мы уже поднимали в предыдущей сцене, и остался он без ответа. Или этот человек полностью «не в теме», но настолько предан кардиналу, что считает оскорбительным для себя присутствовать там, где оглашаются подозрения в адрес Бофора? Пока непонятно. То ли Шекспир придумал этот «уход» для оживления мизансцены, то ли за действием стоит какая-то интрига, которую нам разъяснят в дальнейшем. И, кстати, совершенно непонятна ситуация с Йорком. Он в авторской ремарке заявлен как участник сцены, стало быть, присутствует при происходящем. А где его реакция на известие о смерти Глостера? Где хоть одна реплика, хоть один поступок? Зачем вообще он здесь? Йорк – один из заговорщиков, случившееся никак не может оставить его равнодушным. Что он делает? Что думает? Уходит ли вместе с «Сомерсетом и другими» или остается? Ничего не ясно. Ладно, подождем. Возможно, Шекспир таким странным манером пытался подчеркнуть уже заявленную в первой части пьесы политику Йорка сидеть тихо, не высовываться и внимательно наблюдать, потому и вывел его в этой сцене участником «без слов», оставляя режиссеру и актеру широкое поле для творческой фантазии.
Уорик смело принимает вызов Сеффолка и объявляет, что готов на все, чтобы доказать свою правоту. Маргарита в ответ начинает обвинять Уорика в заносчивости и надменности.
– Государыня, вы так рьяно пытаетесь защитить Сеффолка, что это начинает вызывать определенные вопросы, – сурово замечает Уорик.
–
– Благодари бога, что здесь присутствует король, и это связывает мне руки, не то я бы убил тебя, не раздумывая, – говорит Уорик. – Это не я, а ты рожден неизвестно от кого, это ты гнусный бастард. Только такая гадина, как ты, могла убить спящего!
– Ну, ты-то спящим не будешь, когда я приду пустить тебе кровь, – злобно обещает Сеффолк.
– Ладно, пойдем, посмотрим, кто кого.
Сеффолк и Уорик уходят. По всей видимости, поговорить «как пацан с пацаном».
А король, по своему обыкновению, не высказывает ничего, кроме надежды на божественное провидение:
– Тот, кто прав, вооружен трижды, а тот, кто лжет, – безоружен.
Шум за сценой. Возвращаются Сеффолк и Уорик с обнаженными мечами.